Телефон зазвонил в четыре утра. В это время звонят либо родственники, либо люди, попавшие в безвыходное положение. Я был слишком стар, чтобы надеяться на первое.
— Громов слушает.
— Андрей Викторович? — Женский голос, сдержанный, но в нем читалась едва контролируемая паника. — Меня зовут Ольга Сергеевна Терентьева. Мне дали ваш номер доктор Вишневский. Сказал, что вы специализируетесь на необычных случаях.
Вишневский. Психиатр, с которым я пересекался пару раз. Хороший специалист, но с привычкой направлять ко мне пациентов, которых он не мог понять. Или боялся понять.
— Что за случай?
— Моя дочь. Ей одиннадцать. Она... — Пауза. Шорох, будто женщина отошла от кого-то. — Она говорит, что она мертва.
Я включил свет, нащупал сигареты. За окном ещё было темно. Октябрь, четыре утра, город спит.
«Синдром Катара?» — так сказал Вишневский. — «Но дело не только в этом. Она видит мёртвых, разговаривает с ними и утверждает, что я не могу её видеть, что никто не может, кроме других мёртвых».
Я затянулся. Дым был горьким. Дешевые сигареты, которые покупал в ларьке возле дома.
— Вы говорите с ней. Значит, видите?
— Я ее мать. Я обязана ее видеть. — В голосе женщины прорезалась отчаянная убежденность. — Но она твердит, что это иллюзия, что я вижу то, что хочу видеть, что на самом деле её нет.
— Когда это началось?
— Три месяца назад. Она пришла из школы и сказала: «Мама, я поняла. Я умерла, когда родилась». С тех пор отказывается есть, говорит, что мёртвым не нужна еда, почти не спит, потому что мёртвые не спят. Сидит в своей комнате и ждёт, когда мы наконец признаем правду.
Классическая картина. Синдром Катара — редкое психическое расстройство, при котором человек убежден в собственной смерти. Чаще встречается у взрослых с депрессией, но иногда проявляется и у детей. Обычно поддается лечению антидепрессантами и психотерапией. Но что-то в голосе этой женщины останавливало меня от стандартных советов.
— Вишневский назначил лечение?
— Да. Почти три месяца различных медикаментов, разные комбинации, никакого эффекта. Он сказал, что случай атипичный, что ему нужна помощь.
— Моя помощь?
— Он сказал... — Женщина замялась. — Он сказал, что однажды вы расследовали дело, где девочка слышала то, чего не могли слышать другие, и что вы не отмахнулись от неё, как от сумасшедшей. Софья Волкова.
Да, я помнил то дело. Девочка в инвалидной коляске, которая утверждала, что слышит голоса умерших детей. Оказалось, что голоса были реальными, записями на старых кассетах, спрятанных в вентиляции. Дело закончилось арестом врача, который эвтаназировал смертельно больных детей.
— Я не работаю с психическими расстройствами. Я детектив, не психиатр.
— Я знаю. Но Вишневский говорит, что это может быть не только расстройство, что в одиннадцать лет синдром Катара почти не встречается без серьёзной органической причины. А все анализы Насти чистые.
— Настя?
— Анастасия. Настя Терентьева.
Я посмотрел на часы. Половина пятого. Слишком рано для рациональных решений, но слишком поздно, чтобы снова уснуть.
— Адрес.
Она продиктовала. Центр города, старый район. Я записал, пообещал приехать к девяти утра, повесил трубку. Курил, глядя в окно. За стеклом медленно светлело. Грязный октябрьский рассвет, влажный и безрадостный. Город просыпался в своем обычном ритме. Грохот мусоровозов, лай собак, шум первых трамваев.
Одиннадцатилетняя девочка, которая считает себя мёртвой. Мать, которая звонит в четыре утра. Психиатр, который не знает, что делать. И что-то ещё. Что-то, о чём женщина не сказала, но что сквозило в каждом её слове. Страх.
Квартира Терентьевых находилась в сталинском доме на тихой улице недалеко от парка. Высокие потолки, лепнина, скрипучий паркет — атрибуты былого благополучия, которое теперь требовало дорогого ремонта. Ольга Сергеевна открыла дверь сразу, будто стояла за ней. Женщина лет тридцати восьми, тёмные волосы коротко острижены, лицо без косметики. Одета строго: тёмная водолазка, джинсы. На запястье золотые часы, дорогие, швейцарские. Остальное — сдержанность и контроль.
— Спасибо, что приехали. — Она пропустила меня в прихожую. — Настя в своей комнате, она... Она не выходила оттуда со вчерашнего вечера.
— Муж?
— В командировке. Вернётся через неделю. Я ему не звонила, он не поймёт.
— Не поймёт, что именно?
Она посмотрела на меня. В её глазах была та же паника, что звучала в голосе ночью, только сейчас придавленная усилием воли.
— Он думает, что это просто подростковый кризис, что Настя выдумывает, чтобы привлечь внимание. Но я знаю свою дочь. Она не такая.
Мы прошли по длинному коридору. Стены были увешаны фотографиями: семейные снимки, отпуска, праздники. На большинстве фотографий девочка с тёмными волосами и серьёзными глазами. Худенькая, с острыми чертами лица, никогда не улыбается.
— Она всегда была такой серьёзной? — спросил я, останавливаясь у одной из фотографий.
— С самого рождения. — Ольга Сергеевна тоже посмотрела на снимок. — Тихая, задумчивая. Врачи говорили, что это нормально, просто особенности темперамента. Но когда ей исполнилось семь, я заметила, что это не просто характер. Она смотрела на мир будто через стекло, будто она здесь, но не с нами.
— Что именно изменилось в семь лет?
— Она стала ещё более отстранённой. Могла часами сидеть у окна и смотреть в никуда. Иногда я заставала её за разговорами самой с собой. Когда я спрашивала, с кем она говорит, отвечала — с тихими детьми. Мы водили её к психологам, те говорили, что всё в норме, что у детей бывают воображаемые друзья. А три месяца назад… Три месяца назад она перестала притворяться.
Женщина развернулась к двери в конце коридора.
— Настя, к тебе пришёл гость.
Тишина.
— Настя, пожалуйста. Это Андрей Викторович. Он хочет с тобой поговорить.
Снова тишина. Потом тихий голос из-за двери:
— Если он видит меня, пусть зайдёт.
Ольга Сергеевна вздрогнула. Я положил руку на дверную ручку.
— Можно?
Она кивнула. Я вошёл. Комната была обычной детской: письменный стол, стеллаж с книгами, кровать у окна. Стены светло-голубые, на подоконнике засохший кактус в горшке. Пахло застоявшимся воздухом и ещё чем-то. Странным, почти неуловимым, будто в комнате давно никто не жил. Девочка сидела на кровати, скрестив ноги. Тёмные волосы растрёпаны, синие круги под глазами. Одета в серую футболку и спортивные штаны. Смотрела на меня без выражения.
— Ты видишь меня? — спросила она.
— Вижу.
— По-настоящему?
Я подошёл ближе, присел на стул у письменного стола.
— По-настоящему. Ты сидишь на кровати, на тебе серая футболка, волосы растрёпаны, у тебя синяки под глазами.
Она молчала, изучая меня. Потом медленно кивнула.
— Значит, ты тоже.
— Тоже что?
— Мёртвый. — Она сказала это спокойно, без эмоций. — Только мёртвый видит других мёртвых. Живые видят то, что хотят видеть. Мама видит живую дочь, потому что не может принять правду. А ты видишь меня такой, какая я есть.
Я вытащил сигареты, потом вспомнил, где нахожусь, и убрал их обратно.
— Почему ты думаешь, что мертва?
— Не думаю, знаю. — Она повернулась к окну. — Я умерла, когда родилась. Мама говорит, что меня спасли врачи, но это ложь. Меня не спасли. Просто вернули тело в мир живых, а я осталась там, где и была. Между.
— Между чем?
— Между жизнью и смертью. В месте, где останавливаются те, кто не успел уйти до конца. — Она посмотрела на меня снова. — Ты был там, в этом месте?
Холод прошёлся по спине. Я был. Семь лет назад, после того, как Лена умерла. Я не выдержал одиночества, пустоты, чувства вины. Вскрыл вены в ванной, лёг на дно и стал ждать. Меня нашёл сын, тот самый сын, с которым у меня теперь не было отношений. Он вызвал скорую, они привезли меня в больницу, откачали. Врач сказал, что я был мёртв три минуты. Клиническая смерть. А потом сердце снова запустилось. Я никому не рассказывал об этом. Никому. Даже в полицейских документах это проходило как несчастный случай.
— Откуда ты знаешь? — спросил я тихо.
— Соня рассказала. — Она наклонила голову, словно всматриваясь во что-то за моим плечом. — Она видела тебя там, в том месте, много лет назад. Ты был там недолго, три минуты, но достаточно, чтобы она запомнила. А когда ты пришёл в Центр год назад, она узнала тебя, поняла, что ты один из нас, тех, кто был там и вернулся. Нас, меня и других.
Она встала с кровати, подошла к окну.
— Они приходят ко мне. Особенно ночью. Рассказывают свои истории, просят помочь. Но я не могу. Я сама застряла здесь.
Я смотрел на её спину. Худенькую фигуру в сером, силуэт на фоне окна. За окном был обычный городской пейзаж. Дома, деревья, проезжающие машины. Нормальный октябрьский день.
— Кто они, эти другие?
— Мёртвые дети. — Она обернулась. На её лице не было страха, только усталость. — Те, кто умер неправильно, слишком рано, слишком внезапно, или те, кого убили и забыли, они ищут кого-то, кто их услышит.
— И ты их слышишь?
— Да, всю жизнь слышу. Но раньше я не понимала, что это значит. Думала, что это просто голоса в голове, воображаемые друзья. Одна из них, девочка по имени Соня, всегда говорила мне странные вещи: что я такая же, как они, что я застряла между мирами. Я не понимала, пока три месяца назад не прочитала в интернете про синдром Катара и клиническую смерть. Тогда всё сложилось. Я поняла, что Соня говорила правду, что я умерла при родах на три минуты и никогда по-настоящему не возвращалась.
Соня. Имя резануло по памяти. Соня Волкова. Девочка в инвалидной коляске, которую я встретил в центре паллиативной помощи. Она утверждала, что слышит голоса умерших детей, но голоса оказались записями на кассетах. Или нет?
— Это Соня. Она была в инвалидной коляске? — спросил я.
Настя кивнула.
— Да. Она умерла год назад. От лейкемии. Но перед смертью она многое поняла. Она говорит, что хочет помочь мне вернуться туда, где моё место.
— Подожди. — Я вернулся к стулу, сел напротив неё. — Откуда ты знаешь, что она умерла от лейкемии? Ты никогда её не встречала.
Настя посмотрела на меня спокойно.
— Когда три месяца назад я начала искать информацию про клиническую смерть, нашла форум родителей больных детей. Там была ветка памяти о девочке по имени Соня Волкова. Она умерла год назад в центре паллиативной помощи. Лейкемия, инвалидная коляска. — Она наклонила голову. — Но я узнала её ещё до того, как прочитала. Голос, который я слышала всю жизнь, был её голосом. Когда я увидела фотографию на форуме, я поняла: это та самая Соня. Та, что говорила со мной с самого детства.
— Туда — это где?
— К другим мёртвым. Туда, где больше не нужно притворяться живой.
Она сказала это так просто, так буднично, будто говорила о переезде в другой город. Я встал, подошёл к окну. Моё отражение в стекле выглядело уставшим. Седые волосы, глубокие морщины, тусклые глаза. Пятьдесят шесть лет, большая часть из которых потрачена на попытки понять людей, которые прятали правду от самих себя. А теперь передо мной стояла одиннадцатилетняя девочка, которая утверждала, что я мёртв, и почему-то я не мог просто отмахнуться от её слов.
— Настя, — сказал я, не оборачиваясь, — если ты считаешь себя мёртвой, зачем ты всё ещё здесь? Почему не ушла к этим другим?
— Потому что мама держит меня. — Её голос стал тише. — Она не может меня отпустить. И пока она видит во мне живую дочь, я не могу уйти. Я связана с ней, с её иллюзией.
Я обернулся. Настя снова сидела на кровати, обняв колени.
— Твоя мама любит тебя.
— Я знаю, но любовь — это не всегда хорошо. Иногда любовь — это клетка. — Она подняла на меня глаза. — Ты понимаешь, о чём я?
Я понимал. После смерти Лены я тоже застрял в клетке. Клетке из вины, горя и неспособности двигаться дальше. Я не смог отпустить её. И в результате потерял сына, работу, себя самого.
— Понимаю, — сказал я.
— Тогда помоги мне. — Она встала, подошла ближе. — Ты единственный живой, кто может меня видеть. Значит, ты можешь помочь мне уйти. Убеди маму, что я мертва, что она должна меня отпустить. Настя, пожалуйста.
Впервые в ее голосе появилась эмоция, отчаяние.
— Я устала притворяться, устала быть в мире, где меня не должно быть. Я хочу к другим, к тем, кто меня понимает.
Я смотрел на нее, худенькую девочку с темными кругами под глазами, которая просила помочь ей умереть. И не знал, что ответить.
Ольга Сергеевна ждала на кухне. Она сидела за столом, держа в руках чашку с остывшим кофе. Когда я вошёл, она вскинула голову.
— Ну?
— Она очень убедительна, — сказал я, садясь напротив. — Рассказывает связную историю, верит в каждое слово.
— Но это же бред, правда? — в её голосе была мольба. — Синдром Катара, психоз, что угодно, но бред?
— Возможно... — Я посмотрел на неё внимательно. — Расскажите о родах. Она сказала, что умерла тогда.
Женщина побледнела.
— Откуда? Я никогда ей не рассказывала. Никогда. Но это было. — Она кивнула, отставила чашку дрожащими руками. — Роды были тяжёлыми. Обвитие пуповины. Настя задохнулась. Врачи делали реанимацию три минуты. Потом она закричала.
Ольга Сергеевна закрыла лицо ладонями.
— Врачи предупреждали о рисках. Говорили, что три минуты без кислорода у новорождённого — это критично. Что могут быть последствия. Но она росла здоровой. Все анализы были в норме. Врачи удивлялись. Называли это чудом.
— А она здорова?
— Да. Все анализы, все обследования — норма. Никаких неврологических нарушений, ни физически, ни интеллектуально. — Она подняла голову, посмотрела на меня мокрыми глазами. — Но всегда было что-то не так. Она была слишком тихой, слишком отстранённой, будто не здесь.
— Вы говорили об этом с врачами?
— Конечно. Психологи, неврологи, психиатры — все говорили одно: вариант нормы. Особенности характера. Никто не видел проблемы. До трёх месяцев назад. До трёх месяцев назад она хотя бы притворялась. Ела, спала, ходила в школу.
Голос женщины сорвался.
— Теперь она говорит, что не будет больше играть в эту игру, что она мертва и хочет уйти к другим мёртвым.
Я встал, подошёл к окну. Кухня выходила во двор: детская площадка, скамейки, осенние деревья. Обычный двор в обычном городе.
— Она упоминала девочку по имени Соня, Соню Волкову.
Ольга Сергеевна вытерла глаза.
— Да, она говорит об этой Соне последние три месяца. Будто бы Соня приходит к ней по ночам и учит её быть мёртвой правильно. Это же бред, правда?
Я не ответил сразу. Соня Волкова действительно умерла год назад. Я был на её похоронах. Закрытый гроб, десяток человек, короткая панихида. Её мать, доктор Волкова, стояла у гроба с каменным лицом, не проронив ни слезинки. А теперь одиннадцатилетняя девочка, которая никогда не встречалась с Соней, утверждает, что Соня приходит к ней по ночам.
— Откуда Настя могла узнать о Соне? — спросил я.
— Не знаю. Мы не знакомы с этой семьёй. Настя никогда не была в центре паллиативной помощи. Она здорова.
Женщина смотрела на меня с отчаянием.
— Андрей Викторович, скажите честно. Вы думаете, она сошла с ума?
Я молчал, обдумывая. Дело Сони Волковой не было громким. Небольшая заметка в местной газете, пара упоминаний на новостных сайтах. Имя Сони нигде не фигурировало, только «девочка-пациентка центра». Даже если Настя читала новости, она не могла узнать имя, тем более фамилию. И всё же она знала, знала имя, знала, что Соня умерла от лейкемии, знала, что та была в инвалидной коляске. Откуда?
— Я думаю, что мне нужно поговорить с доктором Вишневским, — сказал я. — И ещё с парой людей. А пока держите её дома. Не оставляйте одну.
— Почему, вы думаете, она может...
— Не оставлять одну, — повторил я.
Выходя из квартиры, я оглянулся. В конце коридора в полуоткрытой двери детской стояла Настя, смотрела на меня тёмными серьёзными глазами.
— Ты вернёшься? — спросила она.
— Вернусь.
— Ты поможешь мне уйти?
Я не ответил, просто кивнул и вышел.
Доктор Вишневский принимал в частной клинике на окраине города. Небольшое двухэтажное здание, стеклянная дверь, приглушённое освещение. Атмосфера дорогого спокойствия, которая должна была внушать доверие. Вишневский был мужчиной лет пятидесяти, полным, с небольшой бородкой. Принял меня в своём кабинете. Книжные полки, кожаное кресло, картина на стене в стиле абстракционизма.
— Громов, рад, что вы откликнулись. — Он пожал мне руку, указал на кресло напротив. — Случай Насти Терентьевой необычный.
— В чем необычность?
— Синдром Катара у одиннадцатилетних практически не встречается. Обычно это взрослые с тяжелой депрессией, иногда с органическими поражениями мозга. У детей единичные случаи, и то в подростковом возрасте.
Вишневский достал из ящика стола папку.
— Я обследовал Настю три месяца. МРТ, анализы, полное неврологическое обследование. Всё чисто. Физически она абсолютно здорова.
— Но психически?
Психически... Он открыл папку, полистал записи.
— У неё нет признаков депрессии, нет психоза, нет галлюцинаций в классическом понимании. Она не слышит голоса в голове. Она утверждает, что разговаривает с реальными людьми. С мертвыми детьми.
— Вы пробовали антипсихотики?
— Да, никакого эффекта. Она продолжает утверждать, что мертва. Более того, она утверждает, что я не вижу ее по-настоящему. Что я вижу только то, что хочу видеть. Больную девочку, которую нужно лечить. А на самом деле, по её словам, я разговариваю с пустотой.
Я закурил. Вишневский не возражал. Сам достал тонкую сигару, прикурил.
— Вы верите в паранормальное? — спросил я.
— Нет, — он выдохнул дым. — Но я не могу объяснить Настю научно. Все инструменты, которые у меня есть, говорят, что она здорова. Но она утверждает, что мертва, и... — Он замялся.
— И что?
— Я не первый раз сталкиваюсь с таким. Пять лет назад у меня был пациент, мальчик тринадцати лет. Утверждал, что умер в семь лет от удара током, что его реанимировали, но он на самом деле остался мертвым. Говорил, что видит других мертвых. Я лечил его два года. Без результата.
— Что с ним случилось?
— Он покончил с собой. — Вишневский затушил сигару. — Повесился в своей комнате. В предсмертной записке написал: «Наконец-то я иду домой. К другим мертвым».
Тишина. Я смотрел на доктора, и он смотрел на меня.
— Вы боитесь, что Настя сделает то же самое? — спросил я.
— Да, я боюсь. Поэтому и попросил Ольгу Сергеевну обратиться к вам. — Он наклонился вперед. — Когда вы работали с Соней Волковой, вы нашли рациональное объяснение. Голоса были записями на кассетах. Возможно, и здесь есть объяснение. Что-то, что я упускаю.
— Вы знали Соню Волкову? — спросил я.
— Нет, но слышал о деле. — Он посмотрел на меня. — Почему вы спрашиваете?
— Настя утверждает, что Соня приходит к ней, учит ее быть мертвой правильно.
Вишневский побледнел.
— Соня Волкова умерла год назад.
— Знаю. И Настя не могла её знать. Они никогда не встречались. Я тоже так думал. — Я встал. — Мне нужен адрес Центра паллиативной помощи, где лежала Соня, и контакты её матери.
Вишневский записал на листке бумаги, протянул мне.
— Громов, — сказал он, когда я уже открывал дверь, — если вы найдете рациональное объяснение, скажите мне. Мне нужно знать, что я не схожу с ума.
— Если найду, — ответил я, — скажу.
Центр паллиативной помощи находился на той же улице, что и год назад. Серое здание, маленький дворик с голыми деревьями, вывеска с выцветшими буквами. Место, где умирали дети. Я припарковался у входа, некоторое время сидел в машине. Последний раз я был здесь в прошлом году, когда расследовал дело Сони Волковой. Тогда я узнал, что доктор Волкова эвтаназировала смертельно больных детей, записывала их последние слова на кассеты и прятала в вентиляции. Соня слышала эти записи, думала, что это голоса умерших. Дело закончилось арестом доктора Волковой. Ее лишили лицензии, дали условный срок. Центр продолжил работать, но под новым руководством. А Соня умерла несколько месяцев спустя. От лейкемии, которую не смогли остановить.
Я вышел из машины, вошел в здание. Коридор был пустым и тихим. Пахло лекарствами, застоявшимся воздухом и еще чем-то. Тем же странным запахом, что я почувствовал в комнате Насти. У стойки администратора сидела молодая женщина в белом халате. Она подняла голову, когда я подошел.
— Могу вам помочь?
— Андрей Викторович Громов. Я работал здесь в прошлом году. Расследовал дело доктора Волковой.
Её лицо изменилось. Настороженность сменилась узнаванием.
— Да, я помню. Вы нашли эти... кассеты. — Она поёжилась. — Ужасная история.
— Мне нужна информация о Соне Волковой. Она здесь умерла.
— Да, год назад, в октябре. — Женщина открыла компьютер, постучала по клавишам. — Лейкемия, четвертая стадия, умерла во сне в своей палате.
— Кто был с ней в последние дни?
— Мать, доктор Волкова. Она практически не отходила от Сони после... после того дела. Будто пыталась искупить вину. — Женщина посмотрела на меня. — Зачем вам это?
— У меня есть клиент. Одиннадцатилетняя девочка, которая утверждает, что с ней разговаривает Соня Волкова. Говорит, что Соня приходит к ней по ночам.
Администратор нахмурилась.
— Соня умерла. Её похоронили на городском кладбище, участок двенадцать.
— Я знаю, но моя клиентка настаивает. — Я достал блокнот. — Можно мне посмотреть палату, где умерла Соня?
— Это не ко мне. Нужно разрешение главврача.
— Тогда дайте мне контакты главврача.
Она записала номер, протянула мне листок. Я поблагодарил, вышел из здания. На улице было холодно, ветер гнал по тротуару жёлтые листья. Я закурил, посмотрел на серое небо. Октябрь. Дождь вот-вот начнётся. Телефон завибрировал. Сообщение от Ольги Сергеевны: «Настя отказывается есть. Говорит, что мёртвые не едят. Что мне делать?». Я набрал ответ: «Не заставляйте, я скоро приеду». Отправил, посмотрел на номер главврача центра. Позвонить сейчас или сначала навестить доктора Волкову? Решил начать с Волковой.
Адрес доктора Волковой я нашёл в старых записях. Она жила на окраине города в панельной пятиэтажке возле промзоны. Типичный спальный район, серые дома, пустые детские площадки, магазин на первом этаже. Я поднялся на третий этаж, позвонил в дверь. Долго никто не открывал. Потом замок щёлкнул, и в проёме появилась женщина. Доктор Волкова постарела за год. Волосы поседели, лицо осунулось, глаза потускнели. Она смотрела на меня без узнавания.
— Да?
— Громов, мы встречались год назад.
Узнавание пришло медленно, как запоздалая боль.
— Вы… — она схватилась за косяк двери. — Зачем?
— Мне нужно поговорить о Соне.
— У меня нет дочери. — Она попыталась закрыть дверь, но я успел поставить ногу.
— Знаю, но есть другая девочка. Одиннадцать лет. Утверждает, что Соня приходит к ней.
Волкова замерла.
— Что?
— Настя Терентьева. Она говорит, что Соня учит её быть мёртвой правильно. — Я посмотрел ей в глаза. — Вы знаете эту девочку?
— Нет, никогда не слышала. — Но в её голосе была неуверенность.
— Доктор Волкова, это важно. Если Соня как-то связана с Настей...
— Соня мертва! — Волкова повысила голос. — Моя дочь умерла год назад. Её нет! Она не может приходить к кому-то!
— Но Настя утверждает...
— Мне всё равно, что утверждает эта девочка! — Волкова дрожала. — Оставьте меня в покое. Я заплатила за свои ошибки. Я потеряла работу, лицензию, дочь. Чего вы еще хотите?
Я не ответил. Просто стоял и смотрел на эту женщину, которая год назад эвтаназировала больных детей, веря, что помогает им избежать страданий.
— У Сони были эпизоды клинической смерти? — спросил я. — Во время лечения лейкемии?
Волкова вздрогнула.
— Откуда вы... Да! Когда ей было пять лет. Первый криз. Сердце остановилось. Реанимация длилась четыре минуты. Мы думали, потеряли её. Но врачи откачали. — Она сжала руки в кулаки. — После этого она изменилась. Стала тихой, отстраненной. Начала говорить о других детях, которых видела в темном месте. Психологи говорили, что это посттравматическая реакция на клиническую смерть.
— А она продолжала это говорить? До конца?
— Да. Всю оставшуюся жизнь. — Волкова посмотрела на меня. — Зачем вы спрашиваете?
— Потому что ваша дочь могла видеть в том месте не только умерших детей. — Я сделал шаг вперёд. — Она могла видеть и взрослых, которые тоже пережили клиническую смерть. И вернулись.
Понимание медленно появилось в её глазах.
— Вы... вы тоже были там?
Я не ответил, просто задал следующий вопрос.
— Перед смертью Соня что-то говорила? О других мёртвых детях? О том, что она видит их?
Волкова отпустила косяк, сделала шаг назад.
— Откуда вы знаете?
— Знаю, отвечайте.
Она молчала долго, потом кивнула.
— Да, в последние дни она много говорила. Бредила. Говорила, что видит детей, которых я... которые умерли в центре. Называла имена. Говорила, что они её ждут, что скоро она пойдёт к ним. — Волкова закрыла лицо руками. — Я думала, это морфий, галлюцинации от лекарств. А если нет? — Она подняла голову, посмотрела на меня мокрыми глазами. — Тогда я убила не только их тела. Я обрекла их души на вечное ожидание.
— Соня говорила о девочке по имени Настя?
— Нет. Она говорила о других детях из центра, о тех, кто умер раньше. — Волкова вытерла глаза. — Но в самом конце, перед смертью, она сказала странную вещь. Сказала: «Мама, там есть живая девочка. Она застряла, как я. Я должна ей помочь». Я спросила, кто эта девочка, но Соня уже не отвечала. Через час она умерла.
Холод снова прошёлся по спине. Живая девочка, которая застряла. Настя Терентьева, которая умерла при родах на три минуты и вернулась.
— Вы помните, когда именно Соня сказала это?
— Третьего октября прошлого года. За два часа до смерти.
Я записал дату, сунул блокнот в карман.
— Последний вопрос. Соня оставила что-то после себя? Дневники, записи?
Волкова помедлила, потом кивнула.
— Подождите.
Она ушла в квартиру, вернулась через минуту с потрёпанной тетрадью в синей обложке.
— Это её дневник. Она вела его последние полгода. Я не могла читать. Слишком больно. — Она протянула мне тетрадь. — Возьмите. Может быть, там есть что-то, что поможет вашей девочке?
Я взял тетрадь, сунул под куртку.
— Спасибо.
— Громов! — остановила меня Волкова, когда я уже поворачивался к лестнице. — Если эта девочка действительно застряла, как Соня... Помогите ей. Не дайте ей страдать так, как страдала моя дочь.
— Постараюсь, — ответил я.
Выходя из подъезда, я достал тетрадь, открыл наугад. Почерк был детским, неровным. Страницы исписаны мелким текстом, местами слова размыты, будто на тетрадь падали капли воды. Или слёзы. Я перелистывал страницы, вчитываясь в записи. Соня описывала место мёртвых. Тихое, тёмное пространство, где время не существует. Где собираются дети, которые умерли, но не смогли уйти до конца. Одна запись заставила меня остановиться. Дата — пятнадцатого сентября прошлого года:
«Сегодня в том месте я увидела взрослого, мужчину. Это странно, потому что там обычно только дети. Он стоял в воде по колено, смотрел на свои руки. На запястьях были порезы, из них текла кровь, но он не замечал. Я спросила, как его зовут, он ответил "Андрей". Спросила, почему он здесь. Он сказал: "Не знаю. Я устал жить". Потом он исчез. Будто его кто-то вытащил обратно. Я не думала, что встречу его снова, но сегодня он пришел в наш центр. Тот самый Андрей. Постарел, седой, но я узнала его. Он расследует дело мамы. Он меня не узнал, не помнит, что был в том месте. Но я помню. Я всегда помню тех, кто был там».
Я остановился, перечитал запись дважды. Руки дрожали так, что с трудом удерживал тетрадь. Пятнадцатого сентября прошлого года. Это было во время моего расследования. Я приходил в центр, разговаривал с Соней, искал источник голосов, которые она слышала. А она видела меня. Не в реальности. Там, в том месте. Видела меня таким, каким я был семь лет назад. В ванной. С порезами на запястьях.
Я нашел последнюю запись. Дата — третье октября прошлого года, за несколько часов до смерти Сони:
«Сегодня я видела живую девочку в месте мертвых. Она стояла одна, смотрела на меня. Я спросила, как она здесь оказалась. Она сказала, что не знает, что она всегда была здесь. Я поняла, что она застряла, как я, что она умерла, но вернулась, и теперь она между мирами, ни живая, ни мёртвая. Я хочу ей помочь, но не знаю, как. Мама говорит, что я скоро уйду туда навсегда. Может быть, когда я уйду, я смогу найти эту девочку снова и помочь ей вернуться домой. К другим мёртвым детям, где ей место».
Я закрыл тетрадь, сунул её обратно под куртку. Руки дрожали, не от холода, а от чего-то другого, от понимания, что ситуация становится опаснее, чем я думал. Настя Терентьева не просто больная девочка с синдромом Катара. Она что-то знает, видит что-то, чего не должна видеть. И Соня Волкова, умершая год назад, знала о ней.
Я вернулся к машине, сел за руль. Не заводил двигатель, просто сидел, глядя в лобовое стекло. По нему стекали первые капли дождя. Три минуты клинической смерти. У Насти при родах. У меня семь лет назад, после попытки самоубийства. Настя утверждает, что только мертвые видят других мертвых. Я вижу Настю. Значит...
Телефон зазвонил. Ольга Сергеевна.
— Андрей Викторович, приезжайте срочно. — Её голос дрожал от паники. — Настя ушла. Я отвернулась на минуту, и она исчезла. Оставила записку.
— Что в записке?
— «Соня сказала, что пора. Я иду домой. К другим мёртвым. Прости, мама. Не пытайся меня найти. Ты не сможешь. Только мёртвые видят мёртвых».
— Я буду через десять минут. Вызовите полицию.
— Уже вызвала. Они сказали подождать сутки. Что дети часто уходят из дома и возвращаются сами.
— Идиоты, — выругался я. — Хорошо, я сейчас.
Повесил трубку, надавил на газ. Дождь усилился, превратился в ливень. Дворники скребли по стеклу, вода заливала улицы. Одиннадцатилетняя девочка, которая считает себя мёртвой, ушла из дома. В ливень, в холод, без денег и телефона. Куда она могла пойти? К другим мёртвым. Но где они? Ответ пришёл внезапно, как удар под дых. Центр паллиативной помощи. Место, где умерла Соня. Место, где умирали другие дети. Если Настя действительно видит мёртвых, если она общается с ними, она пошла туда. Туда, где их больше всего.
Я примчался к центру через пятнадцать минут. Припарковался у входа, выскочил из машины. Дождь хлестал по лицу, заливал глаза. Вход был заперт. Я дернул дверь, бесполезно. Постучал, но никто не отвечал. Время было позднее, после восьми вечера центр закрыт. Обошел здание со стороны. Окна темные, но одно, на втором этаже, было приоткрыто. Прямо под окном стояла пожарная лестница. Я полез по лестнице, цепляясь за скользкие ступени. Дождь заливал лицо, куртка промокла насквозь.
Добрался до окна, заглянул внутрь. Коридор пустой, освещенный только аварийными лампами. В конце коридора открытая дверь, из которой пробивался слабый свет. Я протиснулся в окно, спрыгнул на пол. Встал, прислушался. Тишина. Только гудение вентиляции и барабан дождя по крыше. Двинулся к открытой двери. Шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Чем ближе я подходил, тем отчетливее слышал голос. Детский голос, тихий, монотонный. Настя.
Я остановился у двери, заглянул внутрь. Палата. Старая больничная койка, столик, стул. На койке лежала Настя, в той же серой футболке и спортивных штанах, промокшая, дрожащая от холода, глаза закрыты. Она говорила, говорила с кем-то, кого я не видел.
— Соня, я здесь. Я пришла. Теперь ты покажешь мне дорогу?
Пауза, будто она слушала ответ.
— Да, я готова. Я устала притворяться. Хочу к вам, к другим.
Я вошёл в палату. Настя открыла глаза, посмотрела на меня.
— Ты пришёл, — она улыбнулась впервые с момента нашей встречи. — Соня сказала, что ты придёшь, что ты нас видишь.
— Настя, вставай. Пойдём отсюда.
— Нет, — она покачала головой. — Я не уйду. Это моё место. Здесь умерла Соня. Здесь умерли другие. Здесь и я должна умереть.
Я посмотрел на палату. Как Настя узнала, что это именно та комната, где умерла Соня год назад? Центр большой, десятки палат, она никогда здесь не была. На форуме памяти Сони могли быть фотографии, описание палаты, может быть, даже номер. Или Соня привела её. Показала дорогу в том месте между мирами, где они обе существовали.
— Ты не умрёшь. Ты жива.
— Нет. — Она села на койке, обняв колени. — Я умерла одиннадцать лет назад. В родильном доме, в реанимации, когда мне было три минуты от роду. Меня вернули, но вернули не полностью. Часть меня осталась там, вместе, между жизнью и смертью. И теперь я хочу вернуться туда навсегда.