Илюша сидел на диване, подтянув острые коленки к подбородку, и тихо шмыгал носом. Слезы катились по испачканным фломастером щекам и падали на футболку. Я сначала даже не поняла, в чем дело, подумала, может, коленку ушиб или с другом по телефону поругался. Но он поднял на меня взгляд, полный какой-то совсем недетской обиды, и прошептал:
— Бабушка звонила. Сказала, что я жадный и бессердечный. Что из-за меня Алиса плачет.
Я молча забрала у него из рук трубку домашнего телефона, погладила по вихрастой макушке и повела умываться. Внутри у меня всё закипало, сердце стучало где-то в горле, но я старалась дышать ровно, чтобы не напугать сына еще больше.
Потом усадила его смотреть мультики, налила какао. А сама вышла на балкон нашей тесной хрущевки, прислонилась лбом к холодному стеклу и задумалась…
У нас с сестрой Оксаной разница пять лет. Я старшая, самостоятельная. А Оксана — мамина радость и мамина боль.
Когда Оксане было семнадцать, от нас ушел отец. Просто собрал вещи и уехал к другой женщине. Мама тогда слегла с кризом, а Оксана, как назло, связалась с плохой компанией. Мама винила во всем себя — мол, недоглядела за младшей на фоне тяжелого развода.
С тех пор Оксана стала для нее центром вселенной. Жалость перекрыла всё. Оксана нигде долго не работала, дважды выходила замуж и дважды разводилась, вечно влезала в долги. А мама всё прощала, всё тянула на себе.
Я же была «отрезанным ломтем». У меня Сергей, Илюшка, ипотека, стабильная работа. Мама звонила мне по праздникам, жаловалась на Оксану, но стоило мне сказать хоть слово поперек — тут же бросалась ее защищать.
Год назад Оксана окончательно перебралась к маме со своей восьмилетней дочкой Алисой.
Алиса — девочка неплохая, но избалованная до крайности. Мама сдувала с внучки пылинки, ведь «девочка растет без отца, ей и так тяжело».
Мне до этого не было никакого дела. Живут и живут. На дни рождения мы дарили подарки, Сергей пару раз помогал им с ремонтом кранов и розеток, на этом наше общение ограничивалось.
А потом мама решила, что мы должны делиться.
Началось с мелочей. «Галя, отдай Алисе Илюшину старую куртку, она же почти новая». Потом мама стала просить деньги «до зарплаты» и, конечно, не возвращала.
Кульминация наступила в прошлую субботу, когда мы позвали их на дачу.
Сергей подарил Илюше на семилетие планшет. Не самый дорогой, но сын о нем мечтал полгода, копил карманные деньги, мы добавили остаток. Илюша берег его, протирал экран тряпочкой, скачал развивающие игры.
Алиса увидела планшет и тут же потребовала его себе.
— Илюша, дай сестричке поиграть, — привычно скомандовала мама.
Сын дал. Алиса играла час, два. Когда Илюша робко попросил вернуть, девочка закатила истерику.
— Она же в гости приехала! — возмутилась мама. — Ты еще наиграешься. А лучше отдай его на недельку, не жадничай.
Я тогда твердо сказала:
— Нет, мам. Это вещь Илюши. Он ее никому не отдаст.
Мама поджала губы. Оксана театрально вздохнула. Они уехали, сухо попрощавшись, и Алиса всю дорогу до калитки громко рыдала.
Я думала, инцидент исчерпан. Но вчера, пока я бегала в магазин за хлебом, мама позвонила нам на домашний. Илюша взял трубку.
Мама не стала выбирать выражения для семилетнего ребенка. Она вывалила на него всё: что он растет эгоистом, что в семье надо делиться, что он довел бедную Алису и родную бабушку до сердечных капель.
Сергей вернулся со смены на заводе, увидел заплаканного Илюшу, увидел меня, сидящую на кухне с пустым взглядом. Он выслушал сына, отправил его в комнату, потом сел напротив меня и тяжело оперся руками о стол.
— Галя, — сказал муж тихо, но так, что у меня мурашки пошли по спине. — Либо ты сейчас звонишь матери и ставишь точку. Либо я еду к ней сам. И поверь, после моего визита мы с ними больше никогда не увидимся. Никто, слышишь, никто не имеет права издеваться над моим сыном в его же доме.
Я взяла мобильный и набрала мамин номер.
— Мама. Ты позвонила моему сыну и довела его до истерики. Семилетнего мальчика. Из-за куска пластика. Если ты еще раз посмеешь сказать ему хоть одно кривое слово, ты забудешь дорогу в наш дом. Навсегда.
В трубке повисла пауза, а потом начался крик. Что я неблагодарная дочь, что мы зажрались, что у Оксаны жизнь сломана, а я только о себе думаю.
— И это на твоей совести, Галина! — выплюнула она напоследок.
И тут я поняла то, чего не понимала все эти годы. Дело не в планшете. Дело в том, что маме жизненно необходимо, чтобы мы все обслуживали травму Оксаны. Чтобы мы все чувствовали себя виноватыми перед ней — так маме легче нести свой собственный крест вины за развод и судьбу младшей дочери.
А я со своим счастливым браком и спокойным ребенком в эту картину не вписываюсь. Со своими границами я мешаю ей искупать вину…
Я перестала брать трубку.
Она пыталась достучаться через знакомых, жаловалась всем родственникам, какая я бессердечная змея. Говорила про наследство:
— Всю квартиру на Оксаночку перепишу!
Да ради бога. Мне не нужны ее метры. Мне от нее нужно одно — чтобы она не трогала моего ребенка.
Вчера вечером мы с Илюшей сидели на ковре и собирали конструктор. Сергей чинил что-то на кухне, уютно бормотало радио.
— Мам, — Илюша прикрепил красную деталь к крыше игрушечного гаража. — А бабушка к нам на Новый год не приедет?
Я замерла. Секунду, может, две, длинные, тягучие подбирала слова.
— Наверное, нет, малыш. Ей сейчас нужно побыть с тетей Оксаной.
Илюша пожал плечами, совершенно спокойно, и протянул мне синий кубик:
— Ну ладно. Держи, это будет труба.
Я смотрела на нашу маленькую постройку. В ней не было места для обид, манипуляций и чужого чувства вины. Только мы втроем.
Этого достаточно. Наверное, этого достаточно…
Иногда мне хочется выйти к маме с белым флагом и поговорить с ней нормально. Но мне кажется, что она не поймет, а если я дам слабину, все вернется на круги своя. Или поймет?