Чугунную сковородку я купила сама, еще в восьмидесятых, когда мы с покойным Мишей только получили квартиру. Тяжелая, черная, с литой ручкой, на века.
— Оружие пролетариата, — смеялся Миша, когда я жарила на ней картошку.
Миши давно нет, дочка Оксана выросла, а сковородка осталась. Пережила перестройки, дефолты и три переезда.
Конечно, я понимала, что съезжаться с молодыми — затея гиблая. Но Оксана плакала:
— Мам, ну зачем тебе эта двушка в хрущевке? Продадим, добавим, купим таунхаус в пригороде. Будем на природе, Ванечке воздух нужен, да и ты при нас.
«При нас» — звучало надежно. Я продала свою квартиру в Туле, отдала им деньги до копейки и перевезла вещи. В коробке с кастрюлями на самом дне лежала та самая чугунная сковородка.
Вадим, Оксанин муж, в день переезда суетился, жал мне руку. Высокий, с модной стрижкой, пахнущий дорогим одеколоном. Работал он в каком-то автосалоне, ходил в узких брюках, любил говорить про «инвестиции» и «статус».
Первое время жили неплохо. Я взяла на себя весь быт. Ванечке два года, за ним глаз да глаз. Я варила, стирала, гладила рубашки Вадиму. Оксана пропадала на работе, Вадим тоже. Вечером садились ужинать на красивой новой кухне. Нормально.
Сломалось все не в один день. Трещина пошла тихо, как по старому стеклу.
Я наварила борща. Густого, на сахарной косточке, как Оксана любит. Поставила на стол сметану, хлеб нарезала. Вадим пришел задерганный. Сел за стол, зачерпнул ложкой, бросил обратно в тарелку. Борщ плеснул на белую скатерть.
— Опять это хрючево, — скривился он. — Нормальную еду приготовить нельзя? Пасту какую-нибудь, стейки.
Оксана вжала голову в плечи, уставилась в свою тарелку. Ничего не сказала.
Вадим отодвинул тарелку так, что она звякнула. Встал, открыл холодильник, достал банку дорогих оливок и кусок сыра. Ел прямо так, стоя у столешницы.
Я молча вытерла пятно со скатерти. Тряпка окрасилась в красное.
И тут он, не поворачиваясь ко мне, сказал Оксане:
— Скажи своей матери, чтобы продукты не переводила. Я деньги зарабатываю не для того, чтобы советскую столовку спонсировать.
Внутри у меня все оборвалось. Не от обиды на борщ, а от этого «своей матери». Будто я домработница, которую наняли по объявлению.
Я спокойно вымыла руки, вытерла полотенцем и сказала ровно, как когда-то говорила непослушным ученикам в школе:
— Вадим, рецепты пасты и стейков напиши мне на бумажке. И деньги на них оставляй на тумбочке. Я приготовлю.
Он поперхнулся оливкой, промолчал и ушел наверх.
А ночью, когда я укачивала расплакавшегося Ванечку, услышала через приоткрытую дверь спальни Вадима. Он с кем-то говорил по телефону, смеялся:
— Да не, Санек, все схвачено. Таунхаус на мою мать оформлен. Бабка даже бумаги не читала у нотариуса. Потерплю ее с годик, пока пацан в сад не пойдет, а потом отправлю на дачу к родственникам. Пусть там помидоры растит.
Я стояла в темном коридоре, прижимая к себе теплого внука. Пол под ногами качнулся. Вернулась в свою комнатку, положила Ваню в кроватку и до утра смотрела в окно.
На следующий день я пошла в поликлинику. Сидела в очереди, смотрела на старушек. Одна жаловалась на давление, другая радовалась, что сын путевку купил. А я сидела пустая. Ерунда, думала, у меня же Оксана есть.
Вечером Вадим ел макароны с сосисками. Молча. Оксана улыбнулась мне виновато:
— Вкусно, мамочка.
Мне хватило.
Однажды я позвонила Тамаре, подруге юности. Тамара всю жизнь проработала товароведом, женщина была хваткая, резкая.
Рассказала ей про дом, оформленный на сватью.
Тамара молчала долго, а потом выдала:
— Галя, ты в своем уме? Ты ему жилье купила, в няньках бесплатная, а он об тебя ноги вытирает. Собирай манатки и уходи, пока он тебя на улицу не вышвырнул!
Я хотела сказать, что как же Оксана, как же внук. Но слова застряли в горле.
На следующий день я достала чугунную сковородку. Решила пожарить котлеты. Настоящие, с чесночком, с хлебным мякишем, вымоченным в молоке. Запах пошел по всему дому — уютный, забытый.
Вадим вернулся поздно. Сел за стол. Оксана положила ему три котлеты, пюре. Сама тоже села, бледная, под глазами тени.
— Оксаночка, — сказала я тихо. — Ты бы на выходных выспалась. Я с Ваней погуляю, а ты хоть полежишь. С лица совсем краска спала.
Вадим бросил вилку.
— А кто тебе право давал тут голос подавать? — процедил он сквозь зубы. — Твое дело у плиты стоять. Живешь из милости в моем доме, так помалкивай.
Я посмотрела на дочь. Оксана сжалась, закрыла лицо руками и заплакала. Тихо, жалко.
Вадим ткнул пальцем в мою сторону:
— Значит так. Еще одно слово — и собираешь свои манатки.
Терпение лопнуло. Звонко, как натянутая струна. Я встала. Страха не было, только ледяное спокойствие.
Сковородка стояла на плите, еще горячая, с остатками масла и одной сиротливой котлетой. Тяжелая. Черная.
Я подошла к плите, взяла ее за литую ручку.
— В твоем доме? — спросила я таким тоном, что Вадим замер с открытым ртом.
Я развернулась и швырнула сковородку прямо в него.
Она пролетела над столом, Вадим чудом успел отшатнуться. Сковородка с грохотом впечаталась в стену над его головой, оставив жирное черное пятно на дорогих итальянских обоях, и рухнула на кафель, расколов плитку.
Вадим вскочил, белый как мел, вжимаясь в холодильник.
— Ты... ты че, больная?! — прохрипел он.
— Дом куплен и на мои деньги, тоже, — чеканя каждое слово, сказала я. — И я прекрасно знаю, что ты оформил его на свою мать, Вадик. Я слышала твой разговор. Но я не больная. Я дура, которая верила в семью.
Оксана перестала плакать. Она смотрела на разбитую плитку, на испуганного мужа, и в глазах ее что-то менялось.
— Я ухожу, — сказала я.
Пошла в свою крошечную комнату. Достала сумку, ту самую, с которой приехала. Сложила халат, документы, пару кофт.
Когда я вышла в коридор, Оксана стояла там. В одной руке она держала сумку с вещами, в другой — сонного Ванечку.
Мы молча вышли в осеннюю ночь.
К лету мы сняли небольшую двушку на окраине. Я устроилась в школьную столовую поваром, Оксана вышла на работу, Ванечке дали садик. Было трудно, копейки считали, но дышалось легко.
Оксана подала на развод и суд по разделу имущества. Адвоката хорошего нашли, спасибо Тамаре, та помогла доказать, откуда деньги на дом брались. Суды еще идут, но Вадиму уже не до смеха. Он звонил пару раз, плакался. Мы заблокировали номер.
А чугунную сковородку я в тот вечер так и оставила лежать на полу. Купила себе новую. Блинную.