Из воспоминаний полкового пастора Кристиана Теге
Я помню вступление русских в Пруссию (1758). Несколько тысяч казаков и калмыков, с длинными бородами, суровым взглядом, невиданным вооружением: луками, стрелами, пиками, - проходили по улице. Вид их был страшен и величествен. Они в строю прошли город и разместились по деревням, где им отведены были квартиры.
Русские не подали нам никакого повода жаловаться, потому что порядок у них был образцовый. Более 8 дней проходила кавалерия, пехота и артиллерия через мой родной город (здесь Мариенвердер).
Расскажу, что мне было известно о русской армии, находившейся под начальством графа Фермора (Виллим Виллимович), и особенно остановлюсь на фигуре самого главнокомандующего.
О нем шла и хорошая и дурная слава. Мессельер (здесь французский посланник в России) очернил его сказав, будто "Фермор действовал заодно с королем прусским (Фридрих II), и был им даже подкуплен; что Фермор, хороший армейский интендант, но однако же плохой боевой генерал".
Тайны графа Фермора мне неизвестны, я никогда не писал для него ни частных писем, ни деловых бумаг. Но среди армии, наполненной его врагами, мне легко было бы услышать толки "о сомнительной преданности его русскому правительству", в чем его обвиняет Мессельер. Тем не менее, я не слыхал ничего подобного.
Граф Фермор, отличился в 1734 году при осаде Данцига, где был флигель-адъютантом при генерал-фельдмаршале Минихе. Высших степеней достиг он своей рассудительностью и преданностью русскому престолу; при императрице Елизавете Петровне получил он главное начальство в войне против Пруссии (здесь Семилетняя война).
Когда я узнал Фермора, ему было около 50 лет. Он был среднего роста, с красивым лицом, но несколько бледным. Всегда держал себя очень важно в обхождении с людьми знатными и со своим штабом. Зато низших умел привлекать к себе кротостью и приветливостью.
Он был очень благочестив, и, соблюдая в точности все постановления лютеранской веры, никогда не пропускал воскресного богослужения. Накануне всякой дневки, которая обыкновенно бывала на третьи сутки, я, как полковой пастор, получал приказание на завтра "говорить проповедь". Граф приобщался Св. Таин только однажды в год, в день Вознесения Господня.
Он был чрезвычайно милосерден к бедным и притесненным. Просители, даже подданные неприятельского государства, никогда не уходили от графа без удовлетворения. Он безотлагательно исследовал жалобу, и строго наказывал виновного.
ГраФ Фермор всегда носил голубой кафтан с красными отворотами. Кавалер многих орденов, он даже в большие государственные праздники являлся в одной голубой ленте; зато ее он носил всегда. Как все знатные люди, он привык к удобствам жизни, но будучи главнокомандующим, не хотел служить примером изнеженности, и потому во время похода никогда не садился в карету, хотя у него было их много, но ехал верхом, какова бы ни была погода, и как бы долог не был переход.
В городах и деревнях он никогда не занимал квартиры, разве останавливаясь на продолжительное время, как например в Мариенвердере, но всегда располагался в своей палатке, которую разбивали посреди лагеря.
При всем том, нельзя сказать, чтобы жизнь его была чужда пышности, и верно в этом отношении, ни одна из союзных армий не могла бы поспорить с русской. Багаж с прикрытием всегда шел впереди; графские палатки и вещи везлись на верблюдах. В известном от них расстоянии следовал сам главнокомандующий. Но каким образом?
Сперва ехали 2 тысячи казаков и калмыков, в самом лучшем порядке, составляя стражу главнокомандующего; за ними рота кирасир, с литаврами, которые, как и остальная музыка, никогда не умолкали. За музыкой ехали два адъютанта, давая знать "о близости главнокомандующего". За адъютантами генерал-адъютант; и наконец сам Фермор, в кругу генералов, а за ними, бесчисленное множество слуг, под прикрытием нескольких тысяч лейб казаков.
Часто случалось, что во время похода нельзя было сыскать помещения, где бы главнокомандующий мог расположиться пообедать. Тогда он приказывал остановиться возле леса или в поле. Повара являлись с холодными, а иногда и с горячими кушаньями. Генералы садились на коврах, а казаки и калмыки ели из своих сумок.
Вечером разбивался лагерь. Генерал-квартирмистр, ехавший впереди армии со своими подчиненными, заготовлял все нужное для войска. Я сказал уже, что граф Фермор всегда останавливался в лагере; несмотря на то, ему отводилась лучшая квартира в городе или деревне, близ которых мы останавливались, у этой квартиры становились часовые, и граф всегда уступал ее мне.
Палатка его была круглая, турецкая, освещенная сверху. Она раскидывалась на деревянной решетке, и украшалась внутри белой и голубой парчой; снаружи была обита очень крепким и ослепительно-белым сукном. Мебель очень простая и вместе, очень богатая, состояла из кровати, большего стола и нескольких стульев. Вся эта роскошь и удвоенные часовые давали знать "о присутствии главнокомандующего".
За столом графа соблюдалась пышная торжественность. Он никогда не обедал иначе, как на серебре, а суповые чаши были внутри позолочены. Граф садился на первом месте, и всегда назначал сам, кому сидеть рядом с ним по правую и по левую сторону. Прочих же размещал церемониймейстер в парадном одеянии.
Ликеры перед обедом и вина за столом подавались в изобилии, но никогда не пили чье-нибудь здоровье, кроме больших царских праздников. В эти дни граф Фермор провозглашал тосты, и при имени императрицы гремел 101 выстрел; 51 при имени великого князя (Петр Федорович), и столько же "в честь союзных государей".
Пальба эта бывала и во время богослужения, если оно совершалось по какому либо особенному торжеству. После обеда граф шел в свою палатку с двумя тайными секретарями, и занимался с ними до позднего вечера.
При армии находился волонтером Саксонский принц Карл, которого императрица Елизавета прочила в герцоги Курляндские.
Образ жизни принца Карла соответствовал его сану. У него был свой двор, церковь, кухня и т. д. Во время похода, он всегда ехал верхом, окруженный значительной свитой.
В половине августа 1758 года, в 9 часов утра, наши русские войска приблизились к Кюстрину. Его еще не было видно было за лесом, но поднимавшийся дым и неумолкаемый рев пушек и мортир уже возвещали мне о страшном действии (здесь осада Кюстрина), которого я, скоро, сделался свидетелем. Кюстрин, большой город, горел весь. В 5 часов утра, Фермор, начал бомбардирование. Одна из первых бомб зажгла сарай с соломой и начала пожар, кончившийся истреблением города.
Между тем, пальба с русской стороны не прекращалась. К полудню Кюстрин уже превратился в дымящуюся груду пепла; но, несмотря на то, русские продолжали бомбардирование, верно для того, чтобы воспрепятствовать жителям тушить пожар и спасать имущество.
Сотни людей, ища спасения на улицах, погибли от выстрелов или под развалинами домов. Большинство жителей бежало за Одер, в предместья и деревни, оставив все свое имущество. Бесчисленное множество жителей, спасаясь в погребах, погибло под развалинами, или задохлось от дыма и угара. Граф Фермор снял "осаду Кюстрина, когда комендант крепости, фон Шак, отказался сдать ее". Это было 2 августа.
Королю Фридриху, спешившему к Кюстрину удалось благополучно переправиться через Одер. 24 августа двинулась вся наша армия. К ночи мы достигли окрестностей Цорндорфа, и здесь-то я был свидетелем зрелища, - самого страшного, в моей жизни: надлежало сразиться с Фридрихом. Мы пришли на место боя, выбранное Фермором.
Уверяют, будто оно было неудобно для русской армии, и будто армия была дурно поставлена. Пусть судят об этом тактики. Беспристрастный же наблюдатель не мог не заметить, что обе стороны имели некоторое право приписывать себе победу, как оно и было действительно.
При всем мужестве, не доставало сил равнодушно ожидать сражения под Цорндорфом, ибо известно было, как оба войска были озлоблены одно против другого. Разрушение Кюстрина должно было только усилить ожесточение пруссаков. Действительно, мы после узнали, что король, перед началом сражения, велел "не давать пощады ни одному русскому".
Когда армия пришла на место сражения, солдатам дали непродолжительный роздых, и потом, еще перед полночью, начали устраивать боевой порядок. В это время соединился с нами 10 тысячный русский отряд под начальством генерал-лейтенанта Чернышева (Захар Григорьевич). Таким образом, наша армия возросла до 50000 человек.
Ее выстроили огромным четырехугольником. По средине, где местность была углубленная, и поросла редкими деревьями, поставили малый обоз с младшим штабом, при котором находился и я. Большой обоз, находился в расстоянии 1/4 мили оттуда, в вагенбурге, с 8000 человек прикрытия.
Ясная полночь блистала над нами. Но зрелище чистого неба и ясных звезд, не могло меня успокоить: я был полон страха и ожиданий. Сотни людей, которых я знал, и многие друзья мои могли погибнуть!
Эти ощущения были так тяжелы, что лучше бы "пуля сжалилась надо мной", но вот подошел ко мне офицер, и сказал растроганным голосом: "Господин пастор! Я и мои товарищи желаем из ваших рук приобщиться Св. Таин. Завтра, может быть, нас не будет в живых, и мы хотим примириться с Богом, отдать вам ценные вещи, и объявить последнюю нашу волю".
Взволнованный до глубины души, я поспешил приступить к Таинству. Обоз был уложен, палатки не было, и я npиобщал их под открытым небом, а барабан служил мне жертвенником. Над нами расстилалось голубое небо, начинавшее светлеть от приближения дня. Никогда так трогательно не совершал я таинства.
Молча расстались со мною офицеры; я принял их завещания, дорогие вещи, и многих, многих из этих людей видел в последний раз. Они пошли умирать, напутствуемые моим благословением.
Ослабев от сильного душевного волнения, я крепко заснул, и спал до тех пор, пока солдаты наши не разбудили меня криками: "Пруссак идет". Солнце уже ярко светило. Мы вскочили на лошадей, и с высоты холма я увидел приближавшееся к нам прусское войско; оружие его блистало на солнце; зрелище было страшное.
Я никогда не забуду величественного приближения прусского войска, когда прусский строй вдруг развернулся в длинную, кривую линию "боевого порядка". Даже русские удивлялись этому невиданному зрелищу, которое было торжеством тогдашней тактики великого Фридриха. До нас долетал страшный бой прусских барабанов, но музыки еще не было слышно.
Когда же прусаки стали подходить ближе, то мы услыхали звуки гобоев, игравших известный гимн: "Ich bin ja, Herr, in deiner Macht" (Господи, я во власти Твоей). Ни слова о том, что я тогда чувствовал; но я думаю, никому не покажется странным, если я скажу, что эта музыка, впоследствии, в течении моей долгой жизни, всегда "возбуждала во мне самую сильную горесть".
Пока неприятель приближался шумно и торжественно, русские стояли так неподвижно и тихо, что, казалось, живой души не было между ними. Но вот раздался гром прусских пушек, и я отъехал внутрь четырехугольника, в свое углубление.
Казалось, небо и земля разрушались. Страшный рев пушек и пальба из ружей ужасно усиливались. Густой дым расстилался по всему пространству четырехугольника, от того места, где производилось нападение. Через несколько часов сделалось уже опасно оставаться в нашем углублении. Пули беспрестанно визжали в воздухе, а скоро стали попадать и в деревья, нас окружавшие; многие из наших влезли на них, чтобы лучше видеть сражение, и мертвые и раненые падали оттуда к ногам моим.
Один молодой человек, родом из Кёнигсберга, я не знаю ни имени его, ни звания, говорил со мной, отошел четыре шага, и был тотчас убит пулей на глазах моих. В ту же минуту казак упал с лошади возле меня. Я стоял ни жив, ни мертв, держа за повод мою лошадь, и не знал, на что решиться; но скоро я выведен был из этого состояния.
Пруссаки прорвали наше каре, и прусские гусары были уже в тылу русских.
Ждать ли мне верной смерти, или верного плена на этом месте? Я вскочил на лошадь, бросил все, и поехал в ту часть боевой линии, куда пруссаки еще не проникли. Русский офицер, стоявший при выходе из четырехугольника, окликнул меня словами: - Кто ты такой?
Я уже мог порядочно понимать по-русски, и отвечал, что "я полковой лютеранский пастор".
- Куда же черт тебя несет?
- Я спасаю свою жизнь!
- Назад! Никто отсюда не смеет выехать! Получив такой ответ, я должен был воротиться на прежнее место. Только я доехал туда, как бригадир фон С., подошел ко мне и сказал: "Господин пастор, я получил две тяжелые раны и не могу больше оставаться в строю. Прошу вас, пойдемте искать места для перевязки". Я передал ему, как трудно выехать из каре. "Ничего, это все равно", - ответил мне фон С.
Я снова сел на лошадь. Бригадир с трудом был посажен на свою, и мы отправились. Офицер опять не хотел пропускать. - Ступай-ка прежде туда, где я был, - сказал ему бригадир; но эти слова не помогли. Тогда фон С. возвысил голос: "Именем всепресветлейшей нашей государыни, которая заботится о своих раненых слугах, я, бригадир, приказываю тебе пропустить нас".
Офицер сделал честь при имени государыни, и мы проехали.
Был час пополудни, а битва между тем страшно усиливалась. Мы ехали в толпе народа, оглашаемые криком раненных и умирающих, и преследуемые прусскими пулями. При нашем выезде из четырехугольника, пуля попала в казацкий котелок, и наделала такого звона, что я чуть совсем не потерялся. За рядами "боевого порядка" опасность была не так велика, но многолюдство было то же самое.
Через несколько минут мы подъехали к лесу, и нашли там раненых и не раненых офицеров с прислугой. Так как прусские разводы все еще были близко, то надо было искать другого, более безопасного места. Но куда ехать? Сторона была незнакомая, карт у нас не было; предстояло ехать наудачу.
Один поручик, может быть самый храбрый из нас, объявил, что "он поедет на розыски", и приглашал меня с собой. Я согласился, почувствовав себя несколько бодрее вдали от опасности. Скоро мы приехали к болоту, поросшему кустарником, где скрывались неприятельские мародеры, которые сделали по нас 3 выстрела, но не попали.
Мы поехали дальше, и благополучно прибыли в какую-то деревню, кажется Цорндорф. Но, здесь опять на нас посыпались выстрелы, заставившие нас воротиться. На месте, где оставались наши товарищи, уже не было никого. Мы нашли своих товарищей недалеко оттуда, и соединились с ними, чтоб дальше продолжать наши поиски. Скоро выехали мы на большую дорогу; нам показалось, что она тоже ведет к Цорндорфу, и увидав в стороне другую деревню, мы направились к ней. И там попали в плен.
Другие публикации:
Фельдмаршал Апраксин показал нам, что в состоянии сделать русская пехота и артиллерия (Записки французского посланника Луи-Александра Фротье де Ла Мессельера о пребывании в России (1757-1759))