Записки французского посланника Луи-Александра Фротье де Ла Мессельера о пребывании в России (1757-1759)
Из Митавы мы прибыли в Ригу, где переехали Двину, великолепную реку, через которую мост перекинут на ста пятидесяти барках. Рига, укрепленный город, служащий ключом Лифляндии, принадлежащей русскому правительству, с тех пор, как Петр I завоевал ее у шведов.
Это область обширная и в высшей степени плодородная, особенно пшеницей; она принадлежала когда-то тевтонскому ордену, также как Курляндия. Господствующая вера в ней лютеранская.
Мы встретились с русской армией в лагере при Шадове (первая из пяти заграничных кампаний русской армии за границей во время Семилетней войны); она состояла из 70000 человек, под начальством фельдмаршала Апраксина (Степан Федорович), человека прекрасного лицом и необыкновенного по росту и дородству; он был роскошен, как азиатский сатрап.
Корпус высших офицеров показался нам очень блестящим, и главнокомандующий привел все в движение, чтобы сделать отличный прием французскому посольству. Он собрал различные корпуса своей армии и сделал распоряжение, чтобы показать нам различного рода и разных народов войска, которые собирает вокруг себя русское знамя.
Мы видели там отряд в 12000 калмыков - древних скифов. Они не переменились ни в нравах, ни в образе жизни; они употребляют по-прежнему лук и стрелы; с ними вместе 12000 донских казаков-татар, которые вооружены копьями.
Кроме того, было 4000 валашских гусар. Пехота, выстроенная в две линии, с конницей в резерве, представляла восхитительное воинственное зрелище (здесь речь о первой из трех дивизий, составлявших нашу армию под начальством Апраксина. В строю находились 2 бригады пехоты, несколько эскадронов кирасир и гусар и артиллерии).
Регулярные войска исполнили всевозможные тактические эволюции. Долина Шадовская составляет прекрасную местность для движения всех войск, мною перечисленных; все они атаковали друг друга последовательно, сообразно своим обычаям, со своими построениями и с родом своего оружия.
Нет ничего страннее воя татар и, наводнения, которое они образуют на поле. Опустив копья, они делают изумительное нападение на войско, уже предварительно расстроенное стрелами калмыков, упадающими как град при оконечности описываемой ими параболы, так что только сильнейшая пальба может обеспечить от вторжения этой дикой силы, которую ничто не может остановить, если она успела приобрести какую-нибудь выгоду.
Но фельдмаршал Апраксин показал нам, что в состоянии сделать в таком случае русская пехота и артиллерия, прислуга которой действует с быстротой и точностью, не оставляющими ничего желать. У нее есть орудия, называемые секретными или единорогами, имеющие особенную форму и к которым не позволяют подходить никому, кроме канониров (здесь секретные шуваловские гаубицы, только что изобретенные).
Эти орудия выпускают по 9 выстрелов в минуту, и на 600 шагах расстояния каждое из них осыпает пулями фронт целого батальона. До того мы думали, что никакая артиллерия не может сравниться с французской.
Русский главнокомандующий велел дать нам великолепных лошадей с богатейшими уборами. После этого военного праздника мы возвратились в лагерь, где роскошный и превосходный обед ожидал нас в шатрах фельдмаршала. Та, которая служила столовой, вмещала в себе стол на 80 кувертов.
Увидев, что за столом служат официанты двора Ее Величества (Елизавета Петровна) и стол сервирован на серебре с Ее гербом, мы узнали, что, по обычаю русского двора, главнокомандующий, весь его обоз и все предметы расходов по его званию содержатся на государев счет: это правило очень хорошее, потому что военачальнику вовсе нечего заботиться о личных своих выгодах.
Сколько беспорядков произвели эти личные выгоды у народов, где часто попечение о шкатулке и обозе предпочтены были заботам о судьбе армии!
Мы узнали также, что всякий русский солдат очень хороший плотник, будучи с детства приучен владеть топором, который он носит всегда за поясом. Это преимущество весьма важно для генерала, которому почти никогда не нужны на походе посторонние работники.
Русского солдата также очень легко прокормить: он несет с собою запас муки на десять дней в жестяном ящике; он имеет при себе маленькую склянку с уксусом, которой несколько капель вливает себе в воду, а если он найдет немного чесноку, то ест его с мукой, разведенной в воде (?).
Он переносит голод легче, нежели всякий другой человек и если ему дают мясо, то он смотрит на такую щедрость, как на награду. Он любит, чтобы начальники с ним говорили, чтоб они показывали доверие к его храбрости, чтоб не действовали ему в ущерб и чтоб ему не мирволили; действуя таким образом, его можно повести штурмовать самый ад.
В галерее Рижского замка мы видели знаменитую палицу, которой Петр Великий бивал бояр, дерзавших ему противиться. Город этот служит складом лучшего мачтового леса, который пригоняется к нему по Двине. В нем начальствовал русский генерал Воейков (Федор Матвеевич).
Он прислал послу караул только из 15 человек и приказал салютовать его только тремя пушечными выстрелами. Так как по обычаю нашего двора делают двадцать выстрелов и назначают караул из 50 человек, то г-н маркиз де Лопиталь счел долгом потребовать того же от русского губернатора; но канцлер Бестужев (Алексей Петрович), взбешенный тем, что мы приближались к его Двору, сделал все что мог, чтобы возбудить пререкания на счет церемониала и распустил даже слух, будто "французское посольство возвратилось в Курляндию, чтобы ожидать там решения русского двора".
Вместо этого, посол, решился ожидать оного в самой Риге, что и продолжило срок нашего в ней пребывания; но мы были вознаграждены приятными знакомствами с женами русских генералов и офицеров, которые, по старинному обычаю, всегда приезжали в города, ближайшие к стоянкам армии (обычай этот был благоразумно отменен генералом Салтыковым (Петр Семенович) по причине всех неудобств, происходивших от соседства прекрасного пола и возлюбленных супруг).
Пока г-н Бестужев рассказывал в Петербурге, что "французы удалились", Императрица (Елизавета Петровна), без ведома этого министра, отправила обратно шталмейстера г-на де Лопиталя, который туда приезжал. Она собственноручно извещала, что "ожидает французов с нетерпением, что приглашает их обойти все пререкания и все этикеты, что по прибытии к ней она сделает нам прием настолько почетный и небывалый, что он смутит всех недоброжелательных людей".
Эта сердечная откровенность ускорила отъезд наш из Риги. Мы прибыли в Петербург 2 июля 1757 года. Когда знаешь, что местность этого города, нет и 50 лет, как была непроходимым болотом, то при первом взгляде на него можно поверить, что он создан волшебством.
Великолепные здания, широкие улицы, золоченые колокольни и кровли многих дворцов, представляют картину достойную восхищения. Императрица была в отсутствии (имела пребывание в Царском Селе), и влияние канцлера Бестужева сделало то, что французское посольство прибыло, не произведя никакого впечатления.
Г-н Дуглас, королевский министр, выехал к нам навстречу и повез нас в помещения, которые он нам приготовил. Г-н посол занял дом Апраксина (недалеко от казарм лейб-гвардии Павловского полка), рядом с летним дворцом (на его месте стоит Михайловский, или Инженерный замок).
Так как в это время в Петербурге не бывает ночей, то я очень удивился, увидев, что, при еще высоко-стоящем солнце, закрывают ставни и ворота домов; было, однако 11 часов вечера: солнце садится позже половины двенадцатого и встает в половине второго утра; таким образом, двое сумерек соприкасаются и сливаются друг с другом. Зимой, напротив того, солнце показывается на противоположной стороне только в 9 часов утра и садится в два; но отсутствие его заменяется блеском снега, всегда безоблачным небом и северными сияниями.
Императрица, только что узнала о нашем прибытии, отложила всякий этикет и ускорила срок аудиенции нашего посла. Она никогда и ни для чего не уезжает из Царского Села во время, назначенное для ее пребывания там; но она поспешила приказать, чтобы все было приготовлено в ее летнем дворце и на третий день нашего приезда, что приходилось в Петров день, допустила нас к своему двору, окруженная всем блеском и великолепием, отличающими ее Империю.
Знатные господа и дамы наполняли апартаменты и блистали уборами и драгоценными каменьями. Первые чины Империи сошли на самый низ лестницы, чтобы встретить г-на маркиза Лопиталя. Один только канцлер Бестужев (граф Алексей Петрович) притворно заболел коликой. Граф Воронцов (Михаил Илларионович), вице-канцлер , занимал его место.
Красота апартаментов и богатство их изумительны; но их затмило приятное зрелище 400 дам (?), вообще очень красивых и очень богато одетых, которые стояли по бокам зал. К этому поводу восхищения вскоре присоединился другой: внезапно произведенная, одновременным падением всех штор, темнота сменилась в то же мгновение светом 1200 свечей, которые со всех сторон отражались в зеркалах.
Великий князь (Петр Федорович) и великая княгиня (Екатерина Алексеевна) появились со своим двором. Г-н посол был немедленно им представлен; он поцеловал великого князя и облобызал руку великой княгини; после того он представил нас Их Императорским Высочествам, и мы имели также честь целовать руку великой княгини и сделали то же с великим князем, который отвечал нам, целуя нас в лицо, что противоречило этикету, но вероятно было приказано Императрицей вопреки намерениям великого князя, очень преданного англо-прусской партии.
После этой церемонии заиграл оркестр из 80 музыкантов, и бал открыли: великий князь и великая княгиня, первый с графиней Шуваловой, а вторая с г-ном де Лопиталем. Во время первых менуэтов послышался глухой шум, имевший однако нечто величественное; дверь быстро отворилась настежь, и мы увидели блистающий трон, сойдя с которого, Императрица, окруженная своими царедворцами, вошла в бальную залу.
Прекращение всеобщего движения и глубокое молчание позволили услышать голос Императрицы, которая, после трех наклонений головы направо и налево, сказала г-ну французскому послу с величием, любезностью и добротой: "Наконец, вы здесь, господин посол, и я могу узнать от вас самих известия о короле, вашем государе, и выразить вам все мои чувства к нему и привязанность мою к Франции".
Посол отвечал речью, очень возвышенной, вручил свои верительные грамоты, после чего поцеловал руку Императрицы и представил ей всякого из нас поимённо, чтобы мы удостоились той же чести. Немедленно дамы и господа окружили нас с самой любезной предупредительностью, говоря с нами по-французски, и мы были приглашены к участию в танцах, с позволением приглашать кого угодно.
Зала была очень велика, танцевали зараз по 20 менуэтов, что составляет довольно необыкновенное зрелище; контрдансов танцевали мало, кроме нескольких английских и полонезов. Бал продолжался до 11 часов, когда гофмаршал пришел доложить Ее Величеству, что "ужин готов".
Все перешли в очень обширную и убранную залу, освещенную в 900 свечей, в которой красовался стол на 400 кувертов (по камер-фурьерскому журналу 160).
На хорах залы начался вокальный и инструментальный концерт, продолжавшийся во все время банкета. Были кушанья всевозможных наций, и служители были французы, русские, немцы, итальянцы, которые спрашивали у единоплеменных им гостей, чего они желают. Императрица собственноручно приготовила молока с собственного своего скотного двора с клубникой и послала ее особенно г-ну де Лопиталю.
Великий князь пил за "наше здоровье", называя каждого поимённо: милость, которой он до тех поре никому не оказывал. Покуда мы пользовались приятностями такого приема, буря свирепствовала в голове английского посла, который дулся у себя дома (здесь Вильямс был накануне на аудиенции, следовательно, он не мог быть на этом балу), также как и все его приверженцы.
Праздник этот продолжался до 3-х часов пополуночи. Императрица возвратилась потом в Царское Село, чтобы кончить время обыкновенного своего там пребывания.
Во время ее отсутствия мы занялись исполнением обязанностей, которые от нас требовались и познакомились с теми, кого нам нужно было узнать. Нас осадила тьма французов всевозможных оттенков, которые по большей части, побывав в переделке у парижской полиции, явились заражать собою страны Севера.
Мы были удивлены и огорчены, найдя, что у многих знатных господ живут беглецы, банкроты, развратники, и немало женщин такого же рода, которые, по здешнему пристрастию к французам, занимались воспитанием детей значительных лиц; должно быть, что эти отверженцы нашего отечества расселились вплоть до Китая: я находил их везде.
Г-н посол счел приличным предложить русскому министерству, чтоб оно приказало сделать исследование об их поведении и разбор им, а самых безнравственных отправить морем по принадлежности. Когда предложение это было принято, то произошла значительная эмиграция, которая без сомнения затерялась в пустынях Татарии (!).
Русская нация, кажется, приняла с благодарностью этот поступок, согласный со справедливостью и честью нашего отечества. Императрица узнала о нем с удовольствием и смеялась над теми, которые были обмануты этими негодяями.
Елизавета, по-видимому, с вниманием наблюдала из своей Царскосельской резиденции за нововведением вельмож своего двора относительно нас. Канцлер Бестужев увидел тогда ясно, что он не может уже устраняться и что надо было скрыть свое сердце под личиной вежливости; поэтому, после очень любезных переговоров, он пригласил г-на посла и всех французских кавалеров принять праздник на Каменном острове (в то время собственность Бестужева), на который он собирался пригласить многих дам и весь дипломатический корпус.
В назначенный день придворные яхты и гондолы, богато убранные, были готовы, и все пустились в путь, севши в них близ дома канцлера. Вся эта щегольская эскадра, предшествуемая судами, на которых находились музыканты, поплыла вверх по Неве, на пути к очарованному острову. Здания, построенные на нем канцлером, украшены в китайском вкусе. Праздник был полнейший во всех отношениях, и мы испытали много удовольствия, находя, во время прогулки, местами китайские киоски в рощах, бальные залы, карусели и воздушные театры.
Все было переполнено веселящимся народом, хорошо одетым и людьми обоего пола, которых канцлер забавлял и угощал на свой счет. Между тем, день этот прошел в совершенном удовольствии. Канцлер упросил посла принять золотую табакерку, на которой изображены были атрибуты (?) острова; мы всегда называли эту табакерку "политикой".
Г-н де Лопиталь в свою очередь сделал ему подарок. По счастью, на обратном пути мы находились на одной яхте с канцлером, потому что Нева очень глубока, а злоба человеческая очень сильна. Госпожа Бестужева (графиня Анна Ивановна) разговаривала, может быть, слишком много, потому что ее сердило мрачное настроение мужа и то, что от этого дом ее не был веселым.
Через несколько дней он задал нам еще праздник в городском своем доме; он любил пить и усадил меня, по особенному ко мне расположению, подле себя. Он имел какое-то поддельное вино, которое называл "vin de cotillon", надобно было его пить вместе с ним. Я пустился в откровенность и когда коснулся вопроса о движениях русской армии против пруссаков, он выражался с нетерпением, почему можно было предвидеть, что "фельдмаршал Апраксин даст себя разбить и даже получил на то приказание".
Это вполне осуществилось. Императрица получила известие о "несчастной" битве Грос-Егерсдорфской через приезд графа Панина, который, как усердный слуга Ее Величества, устроив дело так, что остатки русской армии удержали за собою поле сражения против победителей, довел до сведения Ее Величества все измены, которых он был свидетелем (между тем Фридрих II не отрицал того, что армия его была разбита на голову и победа русских была полной, побежденные пруссаки сами ушли с Грос-Егерсдорфского поля сражения).
Отдан был приказ арестовать генерала Апраксина и содержать его в Нарве. Поведение фельдмаршала Апраксина открыло те козни, которых Государыня должна была опасаться; но величие ее души внушило ей мысль, что это обстоятельство послужит спасительным предупреждением для тех, которые осмеливались составлять против нее заговоры.
Императрица переехала на житье из Царского в Петербург 13 сентября 1757 (камер-фурьерский журнал, 1757). В праздник Рождества Богородицы, 8 сентября 1757, она была у обедни в Царскосельской приходской церкви, почувствовала себя дурно, вышла из нее, лишилась чувств, упала на землю и пролежала без сознания в течение двух часов, в присутствии всего народа, от глаз которого ее, наконец, скрыли за принесенными ширмами; за ними поставили кушетку, на которую ее удалось переложить и наконец, перенести ее, таким образом, во дворец.
Очнувшись, она не могла вспомнить, что с нею было и, хотя она скоро оправилась, но событие это произвело при дворе необычайное смятение, очень понятное, особенно при тогдашней борьбе партий и интриг.
Она длила время до такой степени, что была накануне больших опасностей. В этом случае я вспомнил о старой польке, которая предложила мне в Варшаве свои услуги, и я узнал через нее гнездилище, где приготовлялась революция, имевшая в виду не менее, как свергнуть Елизавету с престола или покуситься на ее жизнь.
Я узнал, что в то самое время, когда эта Государыня давала при своем дворе приют барону ?, жена его председательствовала в Польше в ареопаге, приготовлявшем это событие. Я уведомил о том г-на вице-канцлера графа Воронцова, родственника и верного слугу своей Государыни. Он принял все предосторожности, требуемые деликатностью, и убедил ее, что надобно было решиться отослать лондонского посла под тем предлогом, что "английское адмиралтейство не давало ей удовлетворения за обиду, нанесенную Русскому Флагу одним английским капером".
Было несомненно, что отсылка английского посла должна была отнять у заговора главную его пружину.
Продолжение следует
Другие публикации:
- Как было устроено падение государственного канцлера Бестужева (Из письма М. Сюарта (M. de Swart) к Роберту Дарси, 4-му графу Холдернессу (государственному секретарю короля Георга II)