Хотя в Баку была сравнительно небольшая еврейская община, 30 тысяч на миллионный город, но очень заметная. Как в бакинской городской жизни, так и во вкладе в развитие города и республики, их прославления и продвижения в СССР и в мире. В музыке, науке, медицине, производстве, писательском ремесле, да и, наверное, по всему кругу деятельности человека, мы сможем найти яркие имена бакинских евреев.
Помимо отдельных личностей, которые прославляли Баку, частенько перебираясь в северные столицы, были известные семьи, поколениями дававшие видных представителей бакинской интеллигенции. Сейчас на слуху Гусманы, можно вспомнить Вайнштейнов, но это скорее отголоски публичности их последних поколений, потому что в Баку были намного более солидные роды (по своему вкладу в развитие города). Например — семья Листенгартен.
Ниже воспоминание о Баку одного из их представителей, Владимира Листенгартена.
Рождение
В нашей семье судьба с самого начала будто испытывала родителей на прочность. Когда мой старший брат ещё ходил в школу, мать родила второго сына — Анатолия. Но радость оказалась недолгой: тяжёлый туберкулёзный менингит оборвал его жизнь в раннем детстве. Так родители снова остались с одним ребёнком — и с тревогой, которая, как известно многим, знакома тем, у кого только один наследник.
Жизнь учит жестоко. Я знал семьи, где единственный сын погибал — и на этом род обрывался. Но были и другие истории: трагедия не становилась концом. Там, где оставалась хотя бы одна дочь, со временем появлялись внуки, продолжение, смысл жить дальше.
Моя мать, несмотря на тяжёлый порок сердца и категорические запреты врачей, решилась снова родить. Ей было уже 36 лет — по тем временам почти вызов судьбе. Но она рискнула. И появился я.
Правда, моё детство тоже началось с испытаний. В три года я тяжело заболел: оказалось, что знакомая няни, чрезмерно ласковая к «красивому мальчику», заразила меня туберкулёзом. Температура, истощение, бессилие — состояние стремительно ухудшалось. Тогда родственники, известные бакинские врачи, настояли: нужно срочно менять климат.
Меня увезли в Кисловодск. И произошло почти чудо — уже в поезде температура начала спадать. В санатории меня буквально откармливали: уговорами, хитростью, иногда почти насильно. Я сопротивлялся, держал еду за щекой, но постепенно окреп. Даже слишком — на фотографиях тех лет я больше похож на повара из ресторана, чем на ребёнка.
Эта борьба за жизнь закончилась победой. Болезнь отступила — как оказалось, навсегда.
Ташкент
Когда мне исполнилось четыре года, мир рухнул — началась война. 22 июня 1941 года отец, как обычно, ушёл на работу в Кировский институт. О начале войны он узнал не сразу — сообщение передала ему по телефону мать, услышавшая выступление Молотова.
Сначала никто не верил. Даже парторг института обвинял отца в распространении «провокационных слухов». Но правда быстро догнала всех.
Фронт приближался. Баку, с его нефтью, был стратегической целью. Еврейские семьи особенно боялись возможной оккупации — слухи о расстрелах доходили уже тогда. Отец остался работать — врачи не имели права уехать. А нас с матерью эвакуировали в Ташкент.
Там не было такого ужасающего голода, как в других регионах, но еды всё равно не хватало. Я помню постоянное чувство пустоты в животе — нестерпимый голод, который не забывается. Мыли и стирали в арыке, жили скромно, почти бедно.
Я часто сидел на дереве во дворе — часами. Почему — уже не вспомню. Возможно, это был мой способ уйти от реальности.
Однажды я подобрал собаку. Маленькую, ласковую. Но удержать её не удалось — уличные мальчишки отобрали. Мать тогда сказала сурово и по-житейски просто: «Нам самим есть нечего». А я ещё долго думал — неужели её съедят?
В 1944 году мы вернулись в Баку. Город выстоял. И жизнь, пусть тяжёлая, но начала налаживаться.
Бакинское детство
Возвращение в Баку означало не только спасение, но и новый этап — взросление. Меня сразу определили во второй класс. Учёба давалась неравномерно: писать и считать я умел, а вот читал по слогам. Но всё изменилось благодаря книге — «Робинзону Крузо». Я буквально проглотил её, а вместе с ней — и навык свободного чтения.
Школа, двор, коммунальная квартира — всё это составляло особый мир. Там были и мои черепахи — «Бабушка» и «Внучка», и смешные, а иногда и пугающие истории вроде той, когда «Внучка» забралась в тапок соседки и была принята за дьявола.
Были рыбки, попугай, анекдоты, вечные запреты родителей — и постоянная тяга к живому, к движению.
А ещё — улицы Баку. Наши прогулки по Торговой, Кривой, Ольгинской, до самого Приморского бульвара. Девушки, кино, первые влюблённости, первые разочарования. Грязный туалет на Парапете, куда мы не пускали товарища — тоже часть той жизни, такой же настоящей, как и всё остальное.
Музыку я не понимал, особенно классическую. Попытки родителей привить любовь к фортепиано закончились стойким отторжением. В филармонии я откровенно скучал и развлекал себя собственными «комментариями» к музыке, доводя до смеха окружающих и раздражения дирижёра.
Но оперу я любил. Особенно Верди. И позже, уже взрослым, пел в душе так, что соседи беспокоились, если я вдруг надолго замолкал.
Учёба долго не была для меня приоритетом. Главное — «перейти в следующий класс». Но в старших классах я понял: без хороших оценок в институт не попасть. И взялся за ум.
Школа
Военные годы изменили Баку не только внешне, но и изнутри — даже школьная жизнь перестроилась под нужды фронта. Многие здания учебных заведений отдали под госпитали, и детям приходилось учиться там, где ещё оставалась хоть какая-то возможность разместить классы.
Так случилось и с нашей 171-й школой. Её перевели с улицы Кецховели на Шемахинку — в двухэтажное здание, стоявшее на месте, где позже вырастет многоэтажный дом, а перед ним появится памятник «Освобожденной азербайджанке». Тогда же, в 1943 году, поток первоклассников оказался таким огромным, что пришлось открывать сразу девять первых классов.
Один из них вела Анна Ивановна — женщина спокойная, добросовестная, но судьба распорядилась иначе: в начале 1944 года её мужа-военного перевели в другой город, и она уехала вместе с ним. Нового учителя найти не удалось. Тогда руководство школы решило расформировать класс, распределив детей по другим.
Эту задачу поручили Вере Эммануиловне Ландау — женщине энергичной и, как оказалось, весьма своеобразной в подходах. Она не стала делить учеников равномерно. Вместо этого она собрала всех еврейских детей из разных классов в один — свой. В этот же класс добавили несколько «особых» учеников — например, сына азербайджанского генерала, погибшего на фронте. Но в итоге состав оказался почти полностью еврейским — около девяноста процентов.
После войны школа вернулась на прежнее место, но эта негласная система почему-то сохранилась. Новых учеников-евреев, переводившихся из других школ, по привычке направляли именно в этот класс. Никто официально этого не закреплял, но традиция жила сама по себе — как будто по инерции времени.
Лишь к старшим классам, примерно к восьмому или девятому, этот порядок начал постепенно размываться. В класс стали попадать ученики разных национальностей, но к выпуску всё равно более половины из примерно сорока человек оставались евреями.
Педагогический состав школы был интернациональным, но и здесь заметно преобладали евреи. Среди них встречались самые разные люди. Были настоящие учителя — такие, как Гринберг, который не просто знал предмет, а жил им и старался передать ученикам всё, что знал сам. Были и другие — вроде Элиаша, которому, казалось, было безразлично всё происходящее: он отбывал уроки, не особо утруждая себя.
Но были и такие, кого запоминали вовсе не за педагогические заслуги. Например, Ашкеназер. Она не отличалась ни строгостью, ни особой методикой преподавания, зато производила сильное впечатление своим внешним видом. Невысокая, полная, с заметной фигурой, она носила обтягивающие платья, которые, казалось, едва выдерживали нагрузку. Когда она двигалась по классу, внимание учеников, уже почти взрослых — шестнадцати-семнадцатилетних — невольно переключалось с урока на неё. Иногда казалось, что ещё немного — и ткань не выдержит. Конечно, это отвлекало куда сильнее любых объяснений.
Несмотря на всё это, класс считался очень сильным. В нём было много отличников, и уровень подготовки в целом был высоким.
Но даже в таком классе действовали негласные ограничения. На весь выпуск, как и везде, полагалось только две медали — одна золотая и одна серебряная. Кандидаты были известны заранее. Илья Горжалцан — безупречный отличник с первого по десятый класс — получил золотую медаль. Моисей Грановский — серебряную.
Остальным, как это часто бывало, «помогли» не дотянуться до наград: в нужный момент оценки слегка «подкорректировали», поставив четвёрки там, где могли бы быть пятёрки. Так система сохраняла баланс — или, если говорить честнее, видимость справедливости.
Экзамен
В 1953 году, окончив школу, я оказался перед первым серьёзным испытанием взрослой жизни — поступлением в Азербайджанский индустриальный институт. Конкурс был высоким, на каждое место претендовало множество абитуриентов, и судьбу решали вступительные экзамены.
Химия была предпоследним. Я готовился, как мог, но экзамен — это всегда немного лотерея. Можно знать всё и растеряться, можно надеяться на удачу и вытянуть нужный билет. Волнение было неизбежным.
Я вошёл в аудиторию, отдал экзаменационный лист, взял билет, сел готовиться. Всё шло как обычно — до того момента, пока я не оказался перед преподавателем.
Он посмотрел в лист, задержался на фамилии и спросил:
— Вы Листенгартен?
— Да, — ответил я.
Следующий вопрос прозвучал неожиданно:
— А кем вы приходитесь детскому врачу Листенгартену?
Я сразу оживился. Мир сузился до простой и понятной мысли: сейчас всё может сложиться удачно.
— Это мой дядя, — ответил я с уверенностью.
Но реакция преподавателя оказалась совсем иной.
Он посмотрел на меня внимательно и произнёс:
— Значит, так. Ваш дядя меня очень сильно обидел.
В этот момент внутри всё оборвалось. Мысли понеслись в одном направлении: «Если он поставит двойку — всё, конец. Если тройку — есть ли шанс пройти?»
А преподаватель, словно не замечая моего состояния, продолжал:
— Передайте ему: он меня обидел. Сильно обидел.
Я пытался отвечать на вопросы билета, но уже не помню ни своих слов, ни смысла ответов. Он меня почти не слушал. Всё, что его занимало — это его собственная обида, которую он повторял снова и снова.
Потом он начал что-то писать в экзаменационном листе. Я пытался подсмотреть — не получилось. Сначала подпись. Потом дата. Потом, заслонившись от меня, — ещё запись.
Наконец он сложил лист, протянул мне и сказал:
— Идите. И обязательно передайте своему дяде: я не такой, как он.
Я буквально вылетел из аудитории, развернул лист в коридоре — и увидел оценку: «отлично».
Это было настолько неожиданно, что на секунду я даже не поверил.
Узнав фамилию преподавателя — Алимов, — я сразу отправился к дяде. Рассказал всё, как было. И тогда он объяснил, откуда взялась эта странная смесь обиды и… справедливости.
Оказалось, дядя лечил ребёнка Алимова. Болезнь была тяжёлой, и спасти его не удалось. Это оставило след. Позже, в начале 1950-х, когда начались антисемитские кампании, моя тётя, работавшая вместе с Алимовым, была уволена. Дядя, встретив его, обвинил в бездействии — несправедливо, как выяснилось.
Но жизнь сделала неожиданный поворот. У Алимова родился ещё один ребёнок, и его жена настояла, чтобы лечил его именно мой дядя — несмотря ни на что.
Видимо, в день моего экзамена сошлись все эти чувства: обида, память, уважение, внутренний конфликт. И решение оказалось парадоксальным: он поставил мне высшую оценку.
Так я прошёл один из самых напряжённых экзаменов в своей жизни — благодаря не знаниям, не везению, а сложной, почти человеческой драме, в которой каждый по-своему остался прав.
На пороге взрослой жизни
Поступив в Индустриальный институт, я быстро понял простую вещь: знания могут приносить деньги — через повышенную стипендию. А деньги были нужны: я считал, что мужчина должен платить за всё сам.
Я стал отличником — не из любви к науке, а из практического расчёта. Вскоре меня назначили старостой. И тут проявилась другая сторона моей натуры: я начал помогать всем — от объяснений до шпаргалок и даже более рискованных решений, включая сбор денег для преподавателя.
Сегодня я понимаю, что многое из этого было на грани закона. Но тогда это казалось нормой.
Об авторе
Владимир Абрамович Листенгартен родился в Баку 11 января 1937 года. Происходил из известной бакинской фамилии, перебравшейся в город в XIX веке.
Вот некоторые из них (все, кроме деда, родились в Баку):
Дед: Моисей Исаакович Листенгартен (1871–1941), прибывший в Баку в 1887 году из Грозного, занимался механикой на нефтяных промыслах. Начал свою трудовую деятельность в Балаханах, работая в мастерской по изготовлению труб, а затем перешел на должность мастера токарного цеха на Механическом заводе нефтяного оборудования, который впоследствии был переименован в завод имени лейтенанта Шмидта.
Дядя: Борис Моисеевич Листенгартен (1906–1982), стал выдающимся азербайджанским геологом-нефтяником, доктором наук и профессором. Он подготовил множество специалистов, успешно защитивших под его руководством кандидатские и докторские диссертации. Особое внимание Борис Моисеевич уделял геологической интерпретации данных радиоактивного каротажа на Балаханском месторождении, результаты этих исследований легли в основу его докторской диссертации, обобщенной в отдельной книге.
Дядя: Арон Моисеевич Листенгартен (1896–1958), имевший докторскую степень, руководил педиатрическим отделением в бакинской железнодорожной больнице. Его академический путь включал получение образования на медицинском факультете Цюрихского университета, где он также успешно защитил кандидатскую диссертацию. Кроме того, доктор Листенгартен свободно владел азербайджанским языком, на котором вёл просветительскую деятельность, читая соответствующие лекции.
Тетя: Тамара Ананьевна Листенгартен (1904–2005), известный бакинский врач, посвятившая свою карьеру педиатрии, занимала руководящую должность в Азербайджанском институте усовершенствования врачей. С 1963 по 1969 год заведовала там кафедрой педиатрии. До этого, начиная с 1945 года, была ассистентом в том же институте. В 1958 году Тамара Ананьевна успешно защитила кандидатскую диссертацию. Ее профессиональный путь также охватывал работу в различных детских медицинских учреждениях, включая больницу имени Джапаридзе, расположенную в Сабунчах.
Двоюродный брат: Леонид Борисович Листенгартен (род. 1935), выбрал путь инженера-геолога. Окончив геологический факультет Азербайджанского индустриального института, стал мастером спорта СССР по шахматам в 1961 году. Его профессиональная карьера связана с проектированием и анализом разработки морских месторождений на Каспии: он возглавлял отдел в проектных институтах «Азнипинефть» и «Гипроморнефть».
Родной брат: Михаил Абрамович Листенгартен (1921–2004), посвятил себя теоретической физике, специализируясь на ядерной и атомной физике. Выпускник физического факультета Ленинградского университета, работал в области ядерной спектроскопии в Научно-исследовательском физическом институте. Михаил Абрамович является автором значительного числа научных трудов, включая монографию «Аномалии в коэффициентах внутренней конверсии».
Отец: Абрам Моисеевич Листенгартен — врач-дерматолог, проработавший 65 лет в клиниках Баку.
Мать: Листенгартен Амалия Владимировна — врач-косметолог.
О профессиональном (и жизненном) пути автора в продолжении...