Коробка упала бесшумно, но фотографии рассыпались с шелестом. Евдокия стояла у шкафа и смотрела на пол: чёрно-белые прямоугольники, синие рамки, бабушкины лица.
Ремонт в детской она затеяла сама, внуки должны были приехать в июне, а старые обои уже совсем облезли. Шкаф сдвинула, и вот, коробка с антресолей соскользнула. Евдокия присела на корточки. Подобрала одну карточку, вторую. Свадьба двоюродной сестры, лет тридцать назад. Снимки с дачи в Алексине. А под ними, маленькая, без рамки, чёрно-белая.
Девочка в белой панаме (велика, съезжает на нос) стоит у коровы и смотрит в объектив широко открытыми глазами.
Дуся. Семь лет. Деревня Лыково, Тверская область. Лето 1978-го.
Прошло сорок восемь лет.
Автобус от Калинина
В том году мама отправила Дусю к дяде на всё лето. Дядя Петя, Пётр Иванович, был маминым старшим братом, работал в колхозе «Россия» трактористом-механиком и жил в деревне Лыково с тётей Нюрой и сыном Мишкой. Мишке было двенадцать, он смотрел на городскую Дусю с тихим превосходством деревенского мальчика, который умеет всё.
Ехала долго. Сначала из Тулы до Калинина (теперь Тверь, а тогда ещё Калинин), потом автобусом ПАЗ-672 до самой деревни. Автобус трясло на грунтовке, пассажиры держались за спинки сидений, за окном тянулись поля, зелёные, ровные, без конца.
Дядя Петя встретил у остановки. Невысокий, в брезентовых штанах и рабочей куртке, руки в машинном масле. Видно было: прямо от трактора. Взял чемоданчик, посмотрел на Дусю.
— Ну вот. Приехала, — сказал он.
И всё. Пошёл. Дуся потопала следом.
Деревня не понравилась ей сразу. Ни кино, ни мороженщика с тележкой, как на проспекте Ленина в Туле. Зато был запах: сено, печной дым, парное молоко, всё вместе, разобрать нельзя. И была Зорька, рябая корова с белым пятном на лбу, которую Дуся испугалась в первый же вечер.
Тётя Нюра в ситцевом платье в горошек поставила на стол пироги (из русской печки, с черникой, тесто мягкое) и смотрела на Дусю молча. Скупая на ласку. Щедрая на еду. Такая была тётя Нюра.
Смотри ей в глаза
Зорьку доили утром. В четыре, иногда в начале пятого. Тётя Нюра поднималась без будильника. В то первое утро Дуся вылезла следом, просто посмотреть.
Зорька стояла в хлеву и жевала. Она была огромной. Голова с тумбочку. Глаза смотрели на Дусю с размеренным спокойствием, и это было страшнее, чем если бы корова замычала.
— Дядь Петь, — позвала Дуся. Тихо, чтобы корову не разбудить, хотя корова и так не спала.
Дядя Петя появился откуда-то сзади (он всегда появлялся бесшумно).
— Дядь Петь, она же большая.
— Большая, — согласился он.
— Она не боднёт?
Дядя помолчал секунды три. Потом протянул Дусе руку (пальцы шершавые, с чёрными каёмками от масла, не отмывались никогда).
— Дуся, руку дай. Вот так. Она тебя не тронет. Смотри ей в глаза.
Дуся взяла дядину руку и шагнула к Зорьке. Корова покосилась, но не отступила.
— Вот. Стоит, — сказал дядя.
Дуся стояла и смотрела Зорьке в глаза. Зорька смотрела обратно. Это длилось минуты три. Потом корова снова начала жевать.
— Привыкнет, — сказал дядя Петя и пошёл к трактору. День у него начинался в пять.
Через неделю Дуся уже сама носила Зорьке воду из колодца. Через две недели уже знала по имени трёх кур и отличала Зорькино мычание от недовольного. Мишка смотрел на это с уважением, хотя так и не сказал ни слова.
По радиоточке «Маяк» на кухне крутили Пугачёву, «Все могут короли» вышла как раз в том году. Тётя Нюра к Алле Борисовне была равнодушна, но радио не выключала. «Пусть играет, мне не мешает». Дуся ела утреннюю кашу и слушала. В Туле почему-то эту песню не слыхала, а тут она была каждый день, вместе с запахом печного дыма и Зорькиным мычанием снаружи.
Рынок в Торжке
В последнюю субботу июля дядя Петя собирался на рынок в Торжок. Брал с собой молоко в бидоне, яйца, что-то ещё, Дуся не очень понимала, что именно. Знала только: это важная поездка, дядя готовился с вечера.
Она встала в пять. Вышла на крыльцо, дядя возился у трактора «Беларусь» МТЗ-80, подтягивал что-то.
— Дядь Петь, — сказала Дуся. — Возьми меня с собой. Я помогу.
Дядя поднял голову от трактора. Посмотрел на неё.
— Помощница, — сказал он.
Не понять было: с усмешкой или нет. Но взял.
До Торжка тряслись по просёлочной минут сорок. Дуся держалась за поручень, дядя молчал, он вообще молчал за рулём. Потом начались улицы, брусчатка, запах пекарни откуда-то, хлеб, горячий.
Рынок был шумным, пыльным, пах навозом и мятой одновременно, и ещё чем-то кислым, квасным. Торговки кричали наперебой. Дядя Петя шёл неторопливо, здоровался коротко: «Зинаида Карповна», «Петро», кивок. Перекидывались парой слов о погоде, о председателе, о чём-то ещё.
Там Дуся и купила мороженое. Эскимо, девять копеек. Дядя достал монетку из кармана штанов, молча, без «ты уже ела» и «аппетит испортишь».
— Держи.
Не поверите, но это было лучшее мороженое в её жизни. Просто жарко, пыльно, и дядя дал монетку не спрашивая.
Потом он достал фотоаппарат «Смена-8М». Простенький, но дядя держал его аккуратно, в чехле из кожзама. Поставил Дусю у деревянного столба, у которого по случайности стояла привязанная корова, не Зорька, чужая, серая, но тоже смотрела спокойно, по-коровьи.
— Замри, — сказал дядя.
Дуся замерла. Щёлкнул затвор.
Дядя убрал «Смену» в чехол.
— Пошли. Ещё творог смотреть надо.
И пошли. Дуся не думала об этой фотографии больше никогда, ни в тот день, ни потом, в Туле. Просто один кадр из «Смены».
Мороженое растаяло раньше, чем они вышли с рынка.
В середине августа мама приехала за Дусей. Собрались быстро. Тётя Нюра вынесла на крыльцо узелок с пирожками на дорогу. Дядя Петя стоял у калитки и смотрел, как они идут к остановке.
— До свидания, дядь Петь! — крикнула Дуся.
Он поднял руку. Не помахал, просто поднял.
Дальше виделись редко. Раз в год, потом раз в несколько лет, потом и вовсе... Дядя Петя умер зимой 91-го. Колхоз к тому времени разваливался, трактор «Беларусь» стоял без дела во дворе. Тётя Нюра пережила его на четыре года. Мишка уехал в Тверь ещё раньше, в середине 80-х.
Фото на подоконнике
Евдокия Ремизова, пятидесяти пяти лет, учительница математики на пенсии, стояла в детской комнате и держала эту карточку в руках уже минут двадцать.
Оказывается, сорок восемь лет она пролежала в коробке на антресолях.
На снимке: белая панама съехала на нос. Кеды «Два мяча» на босу ногу (жали, сняла носки ещё в автобусе). Рядом чужая корова смотрит в объектив так же спокойно, как Зорька смотрела на Дусю тогда, в хлеву. А там, за кадром, дядя, который только что убрал «Смену» в кожзамовый чехол и сказал «пошли, творог смотреть».
Евдокия помнила рынок. Жару. Монетку на мороженое. Дядины руки, шершавые, с чёрными каёмками. Радиоточку с Пугачёвой по утрам. Зорькины глаза, большие, карие, равнодушные и совсем не страшные. «Привыкнет», сказал дядя и пошёл к трактору.
А ведь могла бы и не привыкнуть. Другой ребёнок не привык бы. Но дядя Петя протянул руку, не объясняя, не уговаривая, просто «смотри ей в глаза», и Дуся посмотрела.
Вот тогда-то всё и встало на места.
Не то что она не знала. Просто не думала об этом, сорок восемь лет не думала. А сейчас стояла в детской комнате с этой карточкой и думала о том, что дядя Пётр Иванович Бурмистров не сказал ей за то лето ничего лишнего. Просто брал с собой. Просто давал монетку. Просто говорил «привыкнет», и уходил.
Евдокия подошла к окну. За стеклом апрельская Тула, почки на каштане, соседская «Лада» припаркована криво у бордюра.
Поставила фото на подоконник, прислонила к стеклу.
Осталась ли у вас такая деревня детства, которую не ценили тогда, а теперь помните каждую мелочь: запах, голос, монетку в кармане? Деревни Лыково больше нет, колхоз «Россия» распустили в 93-м, дома разобрали. Но у Евдокии есть этот снимок. Я собираю истории, которые вспоминают через сорок-пятьдесят лет, деревенские, летние, дворовые, семейные. Подпишитесь, если интересно.