Билет Матрёна держала в руке всю дорогу от Рязани до Московы. Бумажный, с чёрными буквами: «Геленджик». Она и сама не понимала, зачем не убрала в сумку. Как будто положить его в карман означало что-то признать.
Путёвку дали в собесе, «Вам надо, Матрёна Ивановна, вы своё отработали». Тридцать пять лет фельдшером, это правда. Санаторий «Южный берег», Геленджик, десять дней.
В Геленджике она не была с восемьдесят восьмого. Тридцать восемь лет.
Санаторий «Прибой»
В тот год Моте дали путёвку первый раз в жизни. Профком рязанского медучилища, где она заканчивала третий курс, выделил два места, ей и Зине Романовой, соседке по комнате. Зина умела смеяться над всем на свете, включая поездные вагонные обеды и кипяток из титана.
Санаторий назывался «Прибой». Серый бетонный корпус чуть выше набережной, за кипарисами, но с видом на море: в хорошую погоду было видно до самой Кабардинки. Их привёз автобус ПАЗ от геленджикского вокзала, синий, с треснутым стеклом и запахом горячего масла. Они не стали разбирать чемоданы и сразу пошли к морю.
Вода была тёплая, неожиданно тёплая для конца августа. Зина требовала научить её нырять в прибой. Мотя ныряла сама, и не верила, что она здесь, что море вот оно, что в следующую среду не нужно на занятия по фармакологии.
Андрея они обе заметили на второй день.
Майка с четырьмя буквами
Высокий, рыжеватый, с майкой-выцветшей, где было написано «МИФИ». Стоял у буфетной стойки с двумя стаканами компота, нёс кому-то, но тот ушёл, и Андрей стоял один, явно не зная, что делать с лишним стаканом.
— Возьмите, — сказал он и посмотрел на Мотю. — Вы же из первого корпуса? Видел вчера.
Компот был тёплый, сладкий, из сухофруктов. Мотя взяла.
Его звали Андрей Солнцев. Двадцать четыре года, пятый курс МИФИ, специальность не объяснял, говорил только «ядерная физика, ничего не взорвёт, честно». Мать с отцом в Москве, на Бабушкинской. Путёвку купил сам: работал летом в стройотряде и решил «потратить деньги пока не передумал».
— А это что значит — пока не передумал? — спросила Мотя.
— Ну, — он подумал, — мне ещё диплом защищать. Потом распределение. Потом всё остальное. Лучше сейчас.
Десять дней, это много, если очень хочешь, чтобы их было мало.
Они ходили на вечерние дискотеки в холле, где тётенька в красном поставила музыку в семь и больше не меняла пластинку до самого закрытия. Сидели с мороженым «Каштан» по двадцать две копейки, Андрей обнаруживал в кармане рублёвки и гордился, что хватало на троих. Зина деликатно исчезала. Возвращалась с видом человека, который ничего не видел.
Помню как сейчас, думала иногда Матрёна Ивановна, уже через много лет, вечер девятого дня. Они сидели на набережной, уже почти стемнело. Андрей говорил про нейтроны и про то, что море, это, по сути, коллоидный раствор, и это совсем не романтично, но всё равно красиво. Она смеялась. Он смеялся тоже.
Домой она за все десять дней не позвонила. Дозвониться в Рязань через межгород в 8-10 стоило копеек двести и нервов. Да и зачем? Маме объяснять про нейтроны и МИФИ?
Вы бы позвонили тогда, в 88-м, с автомата за двести копеек, только чтобы рассказать маме про симпатичного физика? Мотя не позвонила. Это ничего бы не изменило. Но позвони она, листок бы остался цел.
Перрон
Восьмое сентября. Геленджикский вокзал, маленький, белый, с пальмой у входа. Автобус на Краснодар уже ждал.
Андрей проводил их. Зина тащила чемодан, не оглядываясь, была у неё такая манера, когда надо было дать другим поговорить.
— Напиши, — сказал Андрей. — Я серьёзно.
Он вытащил из кармана тетрадку в клетку, вырвал страницу, разорвал пополам. На одном листке написал адрес, быстро, ещё что-то дописал внизу, сложил вчетверо, протянул. Второй убрал обратно.
— Напишу, — пообещала Мотя.
Автобус уже заводился. Она убрала листок в карман болоньевой куртки, лёгкой, синей, взятой на случай дождя. Потом обернулась. Андрей стоял у пальмы, смотрел. Поднял руку.
Листок она обнаружила в Рязани, вернее, не обнаружила. Карман был пустой. Где-то в краснодарском автобусе, где-то в плацкарте, в очереди за чаем, потеряла. Может, выпал, когда доставала деньги.
Она неделю ждала письма. Потом ещё месяц. Потом перестала ждать.
В тот год их было много, историй, которые начинались в августе и заканчивались осенью. Почти никто не писал. Почти всегда, не по злому умыслу, а потому что жизнь накрывала следом.
Купе
Попутчица вошла на Павелецком. Невысокая, полная, с синей сумкой на колёсиках и пакетом из «Красного октября», сразу видно, что к дочке.
Устроились. Поговорили, как говорят в поезде: куда едем, сколько часов, есть ли в ресторане нормальный чай.
— Краснодар, — сказала попутчица. — К дочке. Я вообще-то из Москвы. Меня Римма Владимировна зовут.
Матрёна назвала себя. Сказала, Геленджик, санаторий, путёвка от собеса.
— О, Геленджик, — Римма Владимировна поставила пакет, что-то в её лице стало другим. — Хорошее место. Сын мой там любил. Молодой был.
— Давно?
— В восемьдесят восьмом. Последний раз ездил. Потом работа, семья — не выбирался.
Прошло тридцать восемь лет, и Матрёна Громова смотрела на незнакомую женщину в синей куртке, и что-то внутри начинало медленно, неохотно сдвигаться с места.
— В каком санатории он был? — спросила она. Голос оказался совсем ровный — тридцать пять лет фельдшером, умела.
— «Прибой». Говорил, столовая плохая, зато море прямо за забором.
Колёса стучали. За окном тянулись огни.
— Как его звали?
Попутчица посмотрела на неё, не испуганно, скорее внимательно.
— Андрей. Андрей Солнцев.
Листок из тетради
Римма Владимировна долго молчала. Смотрела в окно. Потом достала из сумки кошелёк, раскрыла его медленно, как раскрывают вещи, к которым привыкли прикасаться бережно.
Листок в клетку. Сложен вчетверо. Бумага пожелтела по краям, но держалась.
— Нашла у него в столе, — сказала Римма Владимировна. — Уже после. Там написано: «Мотя. 88.» Больше ничего. Только имя и год.
— Он умер, — сказала Матрёна. Не спросила.
— В феврале девятнадцатого. Лёгкие. — Пауза. — Он не курил никогда.
Это добавляют когда хотят объяснить несправедливость. Матрёна Ивановна знала это наизусть.
— Дочка потом в телефоне нашла, — продолжила Римма Владимировна. — Одноклассники, поиск: «Мотя Рязань медучилище восемьдесят восьмой». Несколько попыток, видно, искал. Последняя — в декабре восемнадцатого.
Если бы я тогда знала. Если бы не тот карман, не тот автобус, не та куртка.
— Он нашёл профиль? — тихо спросила Матрёна.
— Нашёл. — Римма Владимировна сложила руки на коленях. — Но написать не успел. В феврале его не стало.
Колёса стучали. Море было уже совсем близко, Матрёна чувствовала это как-то иначе, не глазами.
— Возьмите, — сказала попутчица и протянула листок. — Ему бы понравилось, что он нашёлся.
В тамбуре пахло металлом и чуть-чуть морем. Матрёна стояла у окна и смотрела, как за тёмными горами появляется полоса воды, сначала тонкая, потом шире, потом совсем широкая. Геленджикская бухта. Через много лет она узнала то, чего ждала тридцать восемь лет.
Листок она убрала в карман джинсовой куртки, той самой, что купила в прошлом году в Рязани в «Лайме». Карман был на кнопке.
Не потеряет.
Простили бы себе такую потерю, листок, который выпал из кармана и не дал найтись тридцать восемь лет? Матрёна ехала в Геленджик, ещё не зная, как ответить. Если эта история задела, подпишитесь на канал: здесь воспоминания, в которых правда вскрывается через десятилетия, тёплая, иногда с опозданием, но непременно.