Я встала в пять утра. Не потому что не спалось, а потому что будильник. Два будильника, чтобы наверняка. Один на телефоне, второй старый, круглый, с трещиной на стекле. Его я ставлю для надёжности.
Виталий лежал на спине и дышал ровно. Я постояла, послушала. Когда человек дышит ровно, это ведь хорошо. Это значит, ночь прошла нормально. Я выключила оба будильника и пошла на кухню.
Чайник я не включала. Просто выпила воды из-под фильтра, холодной, стоя у окна. На улице фонарь горел через один. Второй давно перегорел, и никто не чинил. Я к этому привыкла. Когда живёшь на одном месте двадцать три года, привыкаешь ко всему. К фонарю, к скрипу батареи, к тому, как муж кашляет по утрам.
Виталий кашлял уже четвёртую неделю. Не сильно. Не так, чтобы задыхаться. Просто кашлял, и всё. Я говорила: сходи к врачу. Он отвечал: пройдёт. Я говорила ещё раз. Он молчал. Потом я перестала говорить и записала его сама. Через Госуслуги. Полтора часа разбиралась с паролем, звонила дочери, дочь объясняла, я записывала на бумажку. Талон выпал на вторник, к терапевту Колосовой, на девять тридцать.
Но я знала, как устроена наша поликлиника. Талон на девять тридцать совсем не значит, что тебя примут в девять тридцать. Это значит, что к девяти тридцати ты должен уже сидеть в очереди. А очередь начинается раньше. Иногда сильно раньше.
Поэтому я решила прийти первой. Занять место, посидеть, а потом, когда подойдёт время, позвонить Виталию, и он придёт. Ему идти семь минут. Я засекала.
На улице было холодно. Не мороз, но такой сырой ноябрьский холод, от которого мёрзнут не руки, а где-то внутри, между рёбрами. Я надела пуховик, намотала шарф, взяла сумку. В сумке лежал паспорт Виталия, полис, направление от прошлого врача и газета. Газету я взяла не для него. Для себя. Там был кроссворд, я его начала ещё в воскресенье, оставалось шесть слов.
Поликлиника открывалась в семь тридцать. Я пришла в семь десять. У двери уже стояли четыре человека. Женщина в бордовом пальто. Мужчина с палочкой. Ещё одна женщина, помоложе, в куртке с капюшоном. И бабушка в вязаной шапке, которая держала в руках целлофановый пакет с бумагами.
Я встала пятой.
Никто не разговаривал. Все стояли и смотрели на дверь, будто от этого она откроется быстрее. Я тоже смотрела. Потом достала газету, развернула на кроссворде. Шесть слов. «Речная рыба, семь букв». Я написала «стерлядь» и сама удивилась, что знала.
Дверь открыли ровно в семь тридцать. Охранник, молодой, в синей форме, посторонился, и мы вошли. Внутри пахло хлоркой и чем-то ещё. Чем-то казённым, как пахнет в любом учреждении, где много людей и мало воздуха.
Я поднялась на второй этаж. Кабинет двенадцать, терапевт Колосова. Дверь закрыта, таблички на месте. Стулья вдоль стены, пластиковые, серые. Я села на третий от двери. Положила сумку на колени. Развернула газету.
Потом пришла женщина в бордовом пальто. Она была к другому врачу, прошла дальше по коридору. Мужчина с палочкой тоже ушёл. К двенадцатому кабинету подсели двое: женщина лет шестидесяти в очках с толстой оправой и мужчина в куртке, тоже немолодой.
Женщина в очках посмотрела на меня и спросила:
– Вы к Колосовой?
– Да.
– На сколько?
– На девять тридцать.
– А я на девять. Значит, я перед вами.
Я кивнула. Ну, нормально. Она перед мной. Я после неё. Всё логично.
Мужчина в куртке сказал, что он на десять, и сел через два стула. Потом пришла ещё одна, молодая, с ребёнком лет трёх. Ребёнок сразу полез под стул. Она его вытащила, посадила на колени. Он слез. Она посадила снова. Он опять слез. Она махнула рукой.
К восьми часам у кабинета сидели уже семь человек. Я была второй.
Виталию я решила позвонить в девять. Чтобы он оделся, дошёл, и как раз к своему времени. Он не любит ждать. Не то чтобы нервничает, но начинает ходить туда-сюда, и это действует на меня сильнее, чем если бы он ругался.
В восемь тридцать пришла медсестра, открыла кабинет, вышла, повесила список. Я встала, посмотрела. Фамилия Виталия была в списке, четвёртым. Всё правильно.
В девять начался приём. Женщина в очках зашла первой. Вышла через двенадцать минут. Я знаю, потому что считала. Не специально, просто кроссворд закончился, и делать было нечего.
Второй зашёл мужчина, который пришёл без записи, но его вписали. Такое бывает. Потом ещё кто-то. Очередь двигалась медленно. Я сидела, держала газету на коленях, смотрела на стену напротив. Стена была покрашена в бледно-зелёный, и в одном месте краска пузырилась, как будто стена дышала.
В девять пятнадцать я позвонила Виталию.
– Одевайся. Через пятнадцать минут выходи. Кабинет двенадцать, второй этаж, я тут.
– Угу.
– Паспорт и полис у меня. Просто оденься и иди.
– Угу.
Он всегда так отвечает по телефону. «Угу». Коротко, как будто слова платные.
А потом случилось вот что.
Я пересела ближе к двери, потому что следующая была моя очередь. Не моя, а Виталия, но я занимала для него. Из кабинета вышла женщина, и я привстала. И тут женщина, которая сидела рядом, тоже встала.
– Простите, а вы крайняя?
– Ну да. Я следующая.
– А вы к кому?
– К Колосовой.
– А где ваш талон?
Я объяснила, что талон на мужа, муж идёт, я заняла очередь.
Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который сказал что-то очевидно глупое.
– Так вы не пациент?
– Я для мужа.
– А мужа нет?
– Он идёт.
– Но его сейчас нет.
Она это произнесла не грубо. Даже не громко. Просто как факт. Как будто я этого не понимала.
Мужчина в куртке повернулся.
– Она правильно говорит. Очередь для тех, кто здесь.
Молодая мама посмотрела на ребёнка, потом на меня. Ничего не сказала.
Я стояла с газетой в руке. Кроссворд был заполнен, все слова, кроме последнего. Последнее я так и не разгадала. «Чувство, которое приходит позже других, девять букв». Я думала «сожаление», но там не сходилось по третьей.
– Женщина, ну вы же понимаете, – сказала та, в очках. – Все записаны, все ждут. Вас в списке нет.
– Мой муж в списке.
– Вот когда придёт, тогда и сядет.
– Он через десять минут будет.
– Ну и хорошо. Пусть придёт. А вы пока не занимаете место.
Я посмотрела на стулья. Свободных было ещё штук пять. Место я ничьё не занимала. Но дело было не в стуле. Дело было в очереди. В том, что я стояла у двери и собиралась зайти за человека, которого здесь нет.
Кто-то сзади кашлянул. Потом сказал негромко:
– Ну правда, нечестно это. Мы все тут сидим, ждём.
Я не обернулась.
Понимаете, я не из тех, кто спорит. Я сорок лет проработала бухгалтером, и если бухгалтер начнёт спорить с каждым, кто приносит ему кривой авансовый отчёт, бухгалтер долго не проживёт. Я научилась молчать и делать своё. Проверять цифры, закрывать месяц, сводить баланс. Когда не сходится, не кричать, а искать ошибку. Ошибка всегда где-то есть. Просто не всегда там, где кажется.
Но тут я стояла и не знала, что делать. Не потому что они были неправы. Может, они были правы. Может, так и есть: очередь для того, кто сидит. Не для того, кто сидит вместо.
Я села обратно. Не ближе к двери, а на своё старое место, третий стул от входа в коридор.
Газету сложила. Убрала в сумку.
Минуты шли. Из кабинета вышел мужчина, зашла следующая. Очередь сдвинулась. Мимо меня.
Я позвонила Виталию.
– Ты вышел?
– Обуваюсь.
– Давай быстрее.
Он не спросил, почему быстрее. Он вообще не задаёт таких вопросов. Я сказала «быстрее», он обулся быстрее. Наверное.
Женщина в очках зашла в кабинет. Это был уже второй раз за утро, она возвращалась с результатами анализов. Мужчина в куртке сидел, смотрел в телефон. Молодая мама кормила ребёнка печеньем. Ребёнок ронял крошки на пол.
А я сидела и думала о том, что встала в пять утра. Что не включала свет, чтобы не разбудить мужа. Что шла по тёмной улице мимо неработающего фонаря. Что стояла на холоде двадцать минут, и пальцы замёрзли так, что буквы в кроссворде получились кривые. И что никто из этих людей не знал, зачем я здесь.
А может, и не должен знать. Не знаю.
Рядом со мной села женщина. Не из очереди. Она пришла только что, запыхавшаяся, в расстёгнутой куртке. Села, достала из кармана бумажку, разгладила на колене. Посмотрела на номер кабинета, потом на меня.
– Вы крайняя?
Я открыла рот. Закрыла.
– Я не знаю, – сказала я.
Она не поняла. Конечно, не поняла. Как это можно не знать, крайняя ты или нет. Либо ты в очереди, либо нет.
– Ну, вы сидите здесь?
– Сижу.
– Значит, крайняя?
– Мне сказали, что я не считаюсь. Потому что я не пациент. Я для мужа.
Она посмотрела на меня, потом на дверь кабинета, потом опять на меня.
– А муж где?
– Идёт.
– Ну и нормально, – сказала она. – Подождём.
И села рядом. Просто села. Не спросила ничего больше. Достала телефон, стала что-то листать.
Я сидела и смотрела на свою сумку. В сумке лежал паспорт Виталия. Зелёный полис. Направление. Газета с кроссвордом. Ручка. Тот самый недоразгаданный кроссворд. Девять букв, чувство, которое приходит позже других.
Виталий появился в девять сорок две. Я знаю, потому что посмотрела на часы. Он шёл по коридору в своей серой куртке, немного сутулясь. Кашлянул два раза, пока дошёл. Увидел меня, кивнул.
– Садись, – сказала я. – Ты следующий.
Он сел рядом. Я достала из сумки паспорт и полис, положила ему на колени. Он взял, не глядя.
– Ты тут давно?
– С семи.
– Зачем с семи?
– Очередь занимала.
– А зачем? Я же записан.
Я не ответила. Виталий посмотрел на газету, которая торчала из сумки.
– Кроссворд доделала?
– Почти. Одно слово не сошлось.
– Какое?
– «Чувство, которое приходит позже других». Девять букв.
Он подумал. Он всегда думает медленно, но точно. На работе он был инженером-конструктором. Чертил мосты. Не большие, не знаменитые, а обычные, по которым ездят каждый день и не замечают. Он привык, что результат его работы никто не видит. Может, поэтому ему не нужна благодарность. Он просто делает и молчит.
– Благодарность, – сказал он.
Я посчитала. Б-л-а-г-о-д-а-р-н. Нет, десять. Не сходится.
– Не подходит. Десять букв.
Он пожал плечами.
Дверь кабинета открылась. Вышла женщина с рецептом в руке. Медсестра выглянула.
– Карпов?
Виталий встал. Я тоже встала, машинально. Потом села обратно. Он зашёл, дверь закрылась.
Женщина, которая раньше сидела в очках, проходила мимо по коридору. Увидела, что Виталий зашёл, посмотрела на меня. Не зло. Не с торжеством. Скорее никак. Прошла дальше.
Молодая мама ушла уже давно, ещё до прихода Виталия. Мужчина в куртке тоже зашёл в свой кабинет. Коридор опустел.
Я сидела одна. Сумка на коленях. Газета. Ручка в кармане сумки.
Та женщина, которая пришла запыхавшаяся и села рядом, оказалась тоже к Колосовой. Её записали после Виталия. Она сидела через три стула от меня и тихо зевала.
– Извините, – сказала она. – Я не выспалась.
– Я тоже, – сказала я.
И мы обе замолчали. Нормально замолчали. Не враждебно. Просто устали, и утро было длинным, и говорить незачем.
Виталий вышел через пятнадцать минут. С бумажкой, направлением на рентген.
– Ну что?
– Рентген, – сказал он. – На пятницу.
– А кашель?
– Говорит, скорее всего бронхит. Но надо проверить.
Он стоял в коридоре и держал бумажку так, будто она ничего не весила. А она, может, и не весила ничего. Но у меня в груди стало тесно, как бывает, когда слышишь слово «проверить» и не знаешь, что именно проверяют.
– Пойдём, – сказала я.
– Подожди. Рентген записать надо.
– Где?
– В регистратуре.
– Я запишу. Ты иди домой.
Он посмотрел на меня. Не спросил «почему». Не спорил. Просто посмотрел, кивнул и пошёл к лестнице.
Я спустилась в регистратуру. Там была очередь. Небольшая, человек пять. Я встала шестой. Достала направление. Стояла и ждала.
Женщина передо мной обернулась. Незнакомая.
– Вы крайняя?
– Да.
Она кивнула и отвернулась.
Вот так. Простой вопрос, простой ответ. Я крайняя. Я здесь. Стою.
В регистратуре девушка в белом халате взяла направление, набрала что-то на компьютере, сказала: пятница, восемь тридцать, кабинет шесть. Я кивнула. Забрала бумажку. Вышла.
На улице было уже светло. Фонарь не горел, тот самый, который давно перегорел. Я прошла мимо. Достала из сумки газету, посмотрела на кроссворд. Последнее слово. Девять букв. Чувство, которое приходит позже других.
Я стояла и думала. Не про кроссворд. Про утро. Про то, как сидела два с половиной часа на пластиковом стуле. Как мне сказали, что я не считаюсь. Как я не нашлась, что ответить. Как Виталий зашёл в кабинет и даже не узнал, что было до него.
А я и не расскажу. Не потому что обиделась. Просто незачем.
Дома Виталий сидел на кухне и пил чай. Моя чашка стояла рядом, он налил. Чай уже остывал.
– Записала? – спросил он.
– Пятница. Полдевятого.
– Опять рано.
– Опять рано.
Он отпил. Я отпила. Чай был некрепкий, как он любит. Я люблю крепче, но он всегда заваривает по-своему, и я давно перестала поправлять.
Я села напротив, положила газету на стол. Кроссворд смотрел на меня пустой клеткой. Девять букв.
Виталий взял газету, повернул к себе.
– «Смирение», – сказал он.
С-м-и-р-е-н-и-е. Восемь.
– Восемь, – сказала я.
– Тогда не знаю.
Он положил газету обратно. Допил чай. Встал, поставил чашку в раковину. Кашлянул.
Я взяла ручку. Посмотрела на клетки. Пересчитала. Девять.
Написала: «терпение».
Не сошлось по второй букве. Ерунда. Бывает.
Я закрыла газету, убрала в стопку на подоконнике, и пошла мыть чашки. Его и свою. Вода была холодная, я подставила руки и держала. Просто держала, пока не стало тепло.