Судьба распоряжается молодыми неумехами довольно бесцеремонно и жестко. Положим, вы мечтаете стать капитаном дальнего плавания, побывать в экзотических странах, на необитаемых островах, или – стать летчиком, чтобы спасать полярников в арктических льдах. Чтобы реализовать свои мечты в послевоенные 50-е годы половина выпускников бессарабских школ устремлялась в одесскую мореходку, другая половина – в Харьков или Гатчину учиться на летчиков. Я тоже было рванулся, но в первый же день при прохождении медкомиссии меня крутнули в кресле раза три и, увидев, как моя голова безвольно заваливается набок, сказали, чтоб я больше не приходил.
Так злодейка-судьба грубо встряхивает наивных мечтателей со словами: «Куда прешь, слабак?» После этого нужно искать что-то более подходящее.
Пришлось ехать в Москву.
Оказавшись на улице Герцена, 5, в деканате исторического факультета Московского университета, я решил сделать новую попытку. Сдал документы, потом – вступительные экзамены, правда, не обошлось без приключений. Мне, конечно, хотелось на стационар, но не дотянул: не повезло. Всё поначалу шло ровно, я неплохо сдавал экзамены, но неожиданно произошел сбой: во время экзамена по истории я вдруг на несколько секунд потерял сознание, а когда очнулся и пошел к столу экзаменаторов, голова была мутной, и я нес какую-то околесицу. Мне влепили «трояк». Причина была простая: тремя днями раньше от случайного неглубокого пореза началось нагноение большого пальца на левой руке; трое суток я нянчился с этим пальцем, лез на потолок от дергающих болей, не ел, не спал, и ко дню сдачи экзамена проклятый палец разбарабанило так, что он стал толщиной с руку. От него – и помутнение в голове.
После экзамена ребята отвели меня в больницу, там уложили на операционный стол и под анестезией вскрыли нарыв. Сразу полегчало.
Остаток сил я потратил на то, чтобы продолжить борьбу за место на истфаке: к тому времени я начал приобретать некоторые навыки борьбы за себя. И был, в конце концов, зачислен студентом заочного отделения. Не Бог весть какое достижение, но все же оно определяло мою новую дорогу, и я вступил на нее.
***
С однокурсниками мы встретились во время установочной сессии в Большой Коммунистической аудитории на Моховой. В амфитеатре сидело человек 90-100 первокурсников. К моему удивлению, было немало военных, майоров и подполковников, и гражданских с наградными планками – бывших фронтовиков. Большинство же были молодые парни и девушки лет двадцати пяти-тридцати. Со многими мы вскоре сошлись близко, поскольку жили в огромном муравейнике, называемом общежитием, на улице Стромынка.
На просторной сцене за столом расположилось начальство – наш декан Тартаковский и заведующая заочным отделением Сидорова, а также незнакомый бородатый мужчина. Речи начальства были недолгими: нам сообщили учебный план на предстоящие шесть (!) курсов, порядок получения консультаций, выполнения контрольных и курсовых работ и участия в экзаменационных сессиях. Потом начальство удалилось, и за кафедру встал бородатый. Оказалось, это профессор Арциховский, ведущий специалист по археологии. Он рассказал о раскопках в Советском Союзе и сенсационных находках в Великом Новгороде – берестяных грамотах. Народ долго аплодировал профессору. Если и дальше будет так же интересно, думал я, значит, я попал туда, куда надо.
Некоторое время спустя, проштудировав учебник археологии, написанный самим Арциховским, я сдавал лично ему свой первый университетский экзамен. Профессор, пощипывая свою окладистую черную с проседью бороду, сверлил меня строгим взглядом из-под кустистых бровей, задавал какие-то вопросы и, в конце концов, недовольный, поставил в зачетку «хорошо».
***
Учебный процесс на истфаке был организован просто и толково. В деканате мне выдали учебный план и толстую пачку брошюр с программами предметов, контрольными заданиями и методичками по выполнению самостоятельных работ и контрольных заданий. В библиотеке получил учебники и другие пособия, так что мой чемодан сильно потяжелел. Когда я тащил его, оторвалась ручка.
Учебный план первого семестра был настолько напряженный, что первое время я сомневался, сумею ли все одолеть. Помимо археологии, были такие предметы, как диамат, политэкономия капитализма, этнография, история древнего Востока, латынь, немецкий язык и что-то еще. Но прежде чем получить вызов на сессию в Москву, надо было выполнить по каждому предмету либо письменную работу, либо контрольное задание, да не одно.
Сессии проходили два раза в году: зимой – в январе-феврале и летом – в июне. Тем, кто прилежно выполнял все самостоятельные письменные работы и не имел «хвостов», присылали вызов на сессию с правом получения дополнительного оплачиваемого отпуска. Ну, а если заочник что-то не выполнял, ему тоже присылали вызов, но право на оплачиваемый отпуск он терял. Все было продумано.
***
Кое-как я разобрался с предметами, начал потихоньку штудировать. Нужно было также искать работу. Но, не имея профессии, найти в Молдавии работу – все равно, что найти горшок с золотыми монетами. Я долго слонялся по разным конторам – везде получал отказ. Помог родственник вуйко Иван, который работал бухгалтером на Селекционной станции. Прослышав о моих мытарствах, он переговорил с кем-то на станции, и меня приняли разнорабочим в лабораторию селекции зерновых. Заведовал лабораторией высокий, симпатичный человек лет тридцати пяти с мощной, дикорастущей курчавой шевелюрой – Наум Абрамович по фамилии Нищий. Кандидат наук.
– Что умеешь делать? – первым делом спросил он меня.
– Все, что прикажете.
– А пахать-сеять?
– Могу. С детства ходил за плугом, помогал отцу.
– Значит, поладим.
Дел в лаборатории было много: и бумажные, и сортировка семян, и полевые работы. В марте-апреле был сев. Мы с Нищим шли на конный двор, запрягали в каруцу спокойного мерина Казбека, грузили мешки с семенами, прицепляли двухколесную сеялку и ехали на деляны. Дозатор загружал сам Наум Абрамович, я управлялся с конем. Севом мы занимались две недели. На весеннем солнце мы сильно загорели, надышались парным воздухом и наслушались птичьих песен. Из ближней лесополосы доносилось кукование кукушки и воркование горлиц. На черные пласты пахоты слетались грачи и что-то выклевывали из земли. Рядом тянулась широкая полоса непаханой стерни, и когда солнце начинало пригревать, неожиданно взлетал маленький жаворонок и, набрав небольшую высоту, начинал свою радостную песню. Он пел, трепеща крылышками, и кругами поднимался все выше и выше, пока совсем не исчезал из виду. Жаворонок пел громко и долго, его серебряные трели звенели в необъятном васильковом куполе неба, согретом весенним солнцем.
Мы с Нищим останавливали нашего коня и молча слушали. Наум Абрамович долго смотрел в небо и говорил со вздохом:
– Не видать певца полей. Не видать… А ведь он поет не для нас с тобой, а для своей подружки, которая прячется где-то внизу, в траве.
Закончив сольное выступление, жаворонок складывал крылышки, камнем летел к земле и только внизу выходил из пике и быстро исчезал в стерне.
В апреле-мае на наших делянах уже зеленели всходы, и мы с завлабом ходили по междурядьям и записывали в специальный журнал их состояние. Мне нравилось работать в поле, возиться с послушным Казбеком, общаться со спокойным и мудрым Нищим. Однако неожиданно всему этому пришел конец.
Когда из Москвы прислали вызов на сессию, я пошел к начальству. Но мне сказали, что отпуск не дадут: вот, если б я учился «по профилю, те есть в сельхозинституте», тогда может быть… Чтобы поехать на сессию, пришлось увольняться.
***
Осенью удалось устроиться в котельную маслозавода. Я был зачислен помощником кочегара у двух стариков-кочегаров. Мы обслуживали два громадных котла «Ансальдо», которые вырабатывали технологический пар. Топливом для котлов была отработанная подсолнечная шелуха, которая поступала в топки по воздуховодам. Но что-то технари, видно, недодумали, потому что в течение смены, особенно ночью, особенно в непогоду, воздуховоды забивались, и приходилось орудовать ломом и фанерной лопатой. Не один кубометр шелухи пришлось мне перекинуть. Однако не физические нагрузки и перегрузки меня угнетали, а отчужденность стариков-кочегаров. Я был их рабом, но одновременно еще и студентом столичного вуза, и они относились ко мне настороженно и недоверчиво и в круг своих интересов не вводили. Для них я так и остался белой вороной. А когда настало время моего увольнения, они с радостью прощались со мной. На маслозаводе тоже не стали предоставлять мне отпуск для участия в сессии.
Мне опостылила такая работа, и я попробовал заняться интеллектуальным трудом. Пошел в городскую газету «Коммунист». Там сказали, что берут меня условно с испытательным сроком. В течение нескольких недель я болтался по каким-то кроватным и меховым фабрикам, сахарным и ликеро-водочным заводам, высиживал на скучных комсомольских и профсоюзных собраниях, писал какие-то заметки, что-то печатали, что-то не проходило. Но мне так и не заплатили ни копейки, и в штат не зачислили. Я плюнул, попросил у отца денег и укатил на сессию.
***
По приезду из Москвы устроился грузчиком на вино-коньячный завод в цех готовой продукции. Порядки там были своеобразные. В начале смены сам замначальника цеха товарищ Рабинович, дородный, веселого нрава мужчина средних лет, нацеживал каждому рабочему из большой дубовой бочки по поллитровой кружке вина со словами: «Пей, но дело разумей!», после чего мы, взбодренные алкоголем, расходились по рабочим местам. Было нас восемь человек: четыре упаковщицы, которые укладывали в большие фанерные ящики с мелкой древесной стружкой бутылки «Молдавского красного», или «Рошу де десерт», или «Букета Молдавии»; двое забивщиков, которые приколачивали на ящики крышки и обивали грани металлической лентой, и мы с напарником Васей, двое грузчиков, которые должны были укладывать ящики на тележки, отвозить к выходу и перетаскивать в грузовик. Дальше ящики перегружались в вагон и оправлялись либо в Магадан, либо в Воркуту. Обычно в смену мы загружали один вагон. Каждый ящик весил 60 килограммов, и в первые часы мы таскали их вдвоем, но в дальнейшем, подкрепившись дополнительной порцией вина (для этого у каждого в кармане был небольшой резиновый шланчик, при помощи которого можно было, сбив деревянный чоп, пивнуть из любой бочки, которых в цехе было множество), мы управлялись с ящиками в одиночку.
Было трудновато, но я втянулся. Беда была в другом: каждый день я приходил домой навеселе. А однажды – дело было под Пасху – вагон под погрузку не подали, и наш небольшой коллектив предался блаженному безделью. Мы с напарником Васей походили среди бочек, пробуя вино то из одной, то из другой. Возле очень большой емкости, на которой была наклейка «Мускат гамбургский» мы задержались, чуть качнули бочку, выбили чопик, попробовали – вино было необычайно запашистое и вкусное. И Вася вдруг спросил меня:
– Ты христианин?
Поскольку я был комсомольцем, мне положено было быть безбожником. Но на самом деле безбожником я все же не стал. Правда, я и сам толком не знал, кто я есть. Потому решил уклониться от прямого ответа и сказал так:
– В моей румынской метрике в графе вероисповедание записано: «крединчос» – верующий.
– Тогда пойдем со мной.
– Куда?
– В коньячный цех.
Потайными, известными ему ходами, Васек привел меня в огромное прохладное подвальное помещение, где в стальных цистернах и дубовых бочках выдерживался коньяк. Коньяк был, конечно, качественный, экстра. КВВК! Это я понял после нескольких проб, но сразу почувствовал, как тело мое тяжелеет и как плохо повинуются органы движения.
Как мы потом выбирались из коньячного подвала, восстановить в памяти не удалось. В тот день я с трудом дошел до дома, а мама, увидев меня, заплакала. На другое утро, когда я пришел в чувство, мама сказала:
– Сынок, прошу тебя, уходи ты с этого пьяного завода.
Вскоре я так и сделал.
Продолжение здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Пернай Николай