Три месяца Дима уходил из дома раньше обычного.
Завязывал шнурки в прихожей, будто собирался на важную встречу, хлопал дверью — и растворялся до позднего вечера.
На вопросы отвечал одинаково:
— Всё нормально.
Но «нормальные» люди не стоят по ночам у окна, не вздрагивают от каждого звонка и не прячут глаза, когда жена спрашивает, как прошёл день.
Я долго не хотела замечать очевидное.
Даже когда он внезапно принёс домой торт «за премию».
Потом — вино.
Потом — цветы без повода.
Тогда я радовалась: «Наконец-то у него всё налаживается».
Теперь понимаю — это были попытки заглушить страх.
В тот вечер я зашла в личный кабинет банка — просто проверить, пришли ли алименты на карту дочери.
И увидела выписку по совместному счёту.
Минус двести десять тысяч.
За три месяца.
Снятия — днём, в будни.
По две-три тысячи.
Иногда — по десять.
И сегодня — двадцать тысяч.
Я сидела на кровати, сжимая телефон так, что побелели пальцы.
Дима никогда не тратил деньги без обсуждения.
Он не пил, не играл, не покупал ничего дорогого.
Тогда куда ушли наши накопления?
Когда он вернулся, я уже знала, что разговор неизбежен.
Он вошёл на кухню, устало повесил куртку на стул.
Под глазами — синева, плечи опущены.
Поставил на стол пакет: творог, булка, маленькая машинка для дочки.
— Купил ей, — сказал он тихо.
Я смотрела на пакет и чувствовала, как внутри всё сжимается.
— Дима, где ты был сегодня?
— На работе. А где ещё?
— У тебя нет работы.
Он замер.
Рука, тянувшаяся к чайнику, опустилась.
— Что ты сказала?
— Ты уволен. Три месяца. Я видела выписку. Деньги исчезли. Где ты был всё это время?
Он долго молчал.
Потом закрыл лицо ладонями.
— Меня уволили в январе. Не прошёл аттестацию. Я… не смог сказать. Думал, найду новое место быстро. Потом — позже. А потом стало стыдно.
— И ты каждый день уходил?
— Садился в машину. Ехал в парк. Сидел на скамейке. Иногда — в торговый центр. Просто ходил. Потом возвращался домой.
— А деньги?
— Снимал понемногу. Думал, не заметишь. Сегодня снял последние двадцать — оплатил объявления о поиске работы. Это всё, что осталось.
Я слушала и чувствовала не злость — пустоту.
Как будто внутри выключили свет.
— Дочка спрашивала, почему папа больше не смеётся, — сказала я. — Я не знала, что ответить.
Он не поднял головы.
— Прости.
— За что? За ложь или за то, что оставил нас без накоплений?
— За всё.
Я встала, выключила свет и ушла в спальню.
Дверь закрылась тихо, но внутри меня что-то громко хрустнуло.
Я снова открыла выписку.
И увидела ещё одну строчку: покупка в детском магазине.
За час до его возвращения.
Тысяча рублей.
Творог, булка… и та самая машинка, которую он обещал дочке ещё на Новый год.
Я легла на спину и смотрела в потолок.
Он врал три месяца.
Но каждый день возвращался домой.
Каждый вечер приносил хоть что-то для дочки.
И, кажется, пытался удержать остатки нормальной жизни, как мог.
Дверь спальни тихо приоткрылась.
Дима стоял в темноте.
— Я уйду, если хочешь.
— Куда?
— Не знаю. Наверное, должен был уйти ещё тогда, когда потерял работу.
— А дочку ты тоже потерял бы?
Он молчал.
— Оставайся, — сказала я.
И добавила про себя:
«Только завтра не надо делать вид, что ты идёшь на работу. Просто свари кофе. И скажи правду».