Колодец стоял ровно посередине. Ну, не посередине в математическом смысле, а так, что межевой столбик упирался в его каменный бок с восточной стороны, и получалось, что половина колодца наша, а половина Гудковых.
Тридцать лет это никого не беспокоило.
Мой муж Лёша и Виктор Гудков вместе чистили его каждую весну. Спускались по очереди, вытаскивали листья, ил, однажды дохлую кошку. Потом сидели на лавке, пили водку из одного стакана и говорили про рассаду. Я выносила им хлеб с салом, Рая Гудкова приносила огурцы. Всё это было так просто, что и рассказывать не о чем.
А потом Лёша умер.
Не сразу, но после этого всё изменилось. Сначала прошёл год. Я ездила на дачу одна, открывала калитку, ставила чайник на веранде. Колодец стоял как стоял. Воду я брала оттуда же. Виктор Гудков кивал мне через забор, иногда приносил яблоки.
А на второе лето Виктор тоже умер. Инсульт, прямо на грядке. Рая нашла его между кабачками, он лежал лицом вниз, и земля под ним была мокрая от полива.
После похорон к Рае приехал сын Денис с женой Олесей. Они стали жить на даче постоянно. Денис работал удалённо, что-то с программами, я не вникала. Олеся сидела дома с двухлетним Артёмом.
И вот тут началось.
Колодец к тому времени обветшал. Сруб внутри подгнил, верхнее кольцо треснуло, крышка еле держалась. Вода по-прежнему была, но мутнела после дождей, и однажды Олеся сказала мне через забор, голосом таким ровным, будто зачитывала инструкцию к стиральной машине:
– Нина Васильевна, колодец надо ремонтировать. Мы узнавали, это сто двадцать тысяч. Давайте пополам.
Шестьдесят тысяч. Я тогда получала пенсию двадцать одну. Фельдшерская, со всеми надбавками за стаж.
– Давайте подумаю, – сказала я.
– Конечно, подумайте, – ответила Олеся. И улыбнулась. Улыбка была правильная, вежливая. Как бахила на чистый ботинок.
Я подумала. Неделю думала. Считала. Шестьдесят тысяч – это три моих пенсии. У меня лекарства, электричество, дорога до дачи и обратно. Я прикинула и поняла, что могу, но в рассрочку, частями, не сразу.
Позвонила Денису. Он выслушал и сказал:
– Нина Васильевна, ну какая рассрочка. Либо делаем, либо нет. Мастера ждать не будут.
– Я не могу сразу.
– Тогда мы сделаем за свой счёт. Но колодец будет наш.
Я положила трубку и посидела. На кухне пахло укропом, я сушила его на газете. Газета была старая, за прошлый август, с кроссвордом, который Лёша начал и не дорешал. Я убрала укроп в банку. Банка была с отклеившейся этикеткой, и под этикеткой виднелся след от другой, более старой.
Колодец наш. Колодец их. Тридцать лет был общий, а теперь вдруг чей-то.
Я не стала звонить. Поехала на дачу в пятницу, как обычно.
Денис поставил новый замок на крышку колодца. Хороший, блестящий, с двумя ключами. Один оставил себе. Второй не предложил.
Я увидела замок, когда пошла за водой с ведром. Стояла перед колодцем и смотрела на этот замок. Он был совсем новый, даже наклейка производителя ещё не отлипла.
Вернулась домой. Налила воды из канистры, которую привезла с собой. Вскипятила чайник.
Рая пришла вечером. Постучала в дверь веранды. Я открыла.
Она стояла в своём обычном фартуке, в руках держала банку вишнёвого варенья.
– Нин, – сказала она. – Это Денис. Я ему говорила.
– Что говорила?
– Что так нельзя. Что колодец общий. Что Лёша с Витей его вместе строили.
– Они не строили. Он уже был, когда мы участки получили.
– Ну, чинили. Ты понимаешь.
Я понимала. Но понимание и замок на крышке – это разные вещи.
Рая поставила банку на стол. Я не открыла её в тот вечер. И на следующий день тоже.
Прошёл месяц. Я возила воду в канистрах. Пятилитровые, по две штуки, в сумке-тележке от электрички до дачи. Дорога занимала сорок минут пешком. Сумка тянула плечо.
Однажды Олеся видела, как я тащу эту тележку по дороге. Она ехала на машине, притормозила.
– Нина Васильевна, вас подвезти?
– Нет, спасибо.
Она уехала. Я дошла сама.
Вот знаете, я ведь не из вредности отказалась. Просто когда человек запирает воду на замок, а потом предлагает подвезти, в этом есть что-то такое, от чего делается неловко. Не ей. Мне.
Рая приходила ещё несколько раз. Приносила то кабачки, то яйца от своих кур. Мы пили чай. Про колодец не говорили.
А потом наступила осень, и мастера приехали.
Я была на даче, когда они пришли. Грузовик, четверо мужчин, насос, лебёдка. Денис стоял рядом, показывал, объяснял. Олеся держала Артёма на руках и смотрела.
Мастера сняли верхнее кольцо. Потом второе. Потом стали чистить дно.
Я сидела на своей веранде и слышала, как они переговариваются. Голоса разносились по участку, как по пустой комнате.
– Тут что-то есть, – сказал один.
– Где?
– На дне. Под илом. Железное что-то.
Я встала.
Не потому что мне было любопытно. Нет, вру. Было. Лёша в своё время бросал в колодец монетки. Говорил, что это на удачу. Я смеялась и говорила, что это суеверие. Он отвечал, что суеверие – это когда веришь, а он просто бросает.
Мастер вылез с жестяной коробкой в руках. Коробка была из-под печенья, круглая, с рисунком, который уже невозможно было разобрать. Крышка заржавела, но держалась плотно.
Денис взял коробку. Повертел в руках.
– Это ваше? – спросил он меня через забор.
Я подошла ближе.
Коробка была старая. Не наша. Не Гудковых. Она лежала там давно, может быть, с тех пор, когда колодец ещё принадлежал совхозу.
– Не знаю, – сказала я. – Откройте.
Денис попробовал. Крышка не поддавалась. Он взял отвёртку, подцепил.
Внутри лежала тетрадка. Обычная школьная тетрадь в клетку, замотанная в целлофановый пакет. Пакет спас её от воды, хотя края тетради всё равно отсырели и пожелтели.
Денис развернул.
Я стояла со своей стороны забора и видела, как он листает. На первой странице было написано крупным круглым почерком: «Журнал колодца. Ведёт Тихонов П.С.»
Тихонов. Эту фамилию я слышала. Прежний владелец обоих участков. До того, как их разделили и раздали, здесь была одна большая делянка, и Тихонов жил тут с семьёй.
– Дайте посмотреть, – попросила я.
Денис протянул тетрадь через забор. Руки у него были в глине.
Я села на лавку и стала читать.
Пётр Семёнович Тихонов вёл записи с 1974 года. Аккуратно, по датам. Когда чистил колодец, какой был уровень воды, что нашёл на дне. Листья, ветки, один раз – детский резиновый мяч. Записи были короткие, деловые. Но между ними попадались другие.
«12 июня 1975. Вода чистая. Жена говорит, что колодец – это как человек. Если за ним не следить, он обижается. Я сказал, что колодец не человек. Она сказала, что я тоже иногда не человек, когда не слежу за собой. Почистил бы ты зубы, Петя.»
«4 августа 1977. Соседка Клавдия спрашивала, можно ли брать воду. Сказал – бери. Колодец не мой и не её. Он ничей. Вода приходит снизу, а снизу ничьё.»
«23 мая 1980. Заменил нижнее кольцо. Помогал Семён из третьего дома. Я ему за это отдал ведро картошки. Не потому что должен. Просто так правильно. Колодец чинишь вместе, значит, и картошку делишь.»
Я читала и чувствовала, как немеют пальцы. Не от холода. От чего-то другого, чему я не сразу нашла название.
Денис стоял рядом. Он не уходил. Олеся ушла кормить Артёма, мастера курили у грузовика, а он стоял и ждал.
– Что там? – спросил он.
– Записи про колодец, – сказала я. – Старые.
– И что пишет?
Я перевернула страницу.
«9 октября 1982. Участок делят. Мне сказали, что колодец окажется на границе. Я спросил, чей он тогда будет. Сказали – решите между собой. Я решил так: положил эту тетрадь в коробку и опустил на дно. Когда-нибудь кто-то найдёт и прочитает. Может, это поможет. Вода приходит снизу. Снизу ничьё.»
Я прочитала это вслух. Сама не знаю зачем. Наверное, потому что некоторые вещи, если читаешь их молча, они как будто не до конца настоящие.
Денис молчал.
Мастера докурили и вернулись к работе. Загудел насос. Вода полилась по жёлобу в канаву.
Денис сел на корточки около забора. Не на своей стороне и не на моей, а ровно у столбика, как тот колодец.
– Нина Васильевна, – сказал он. – Я замок сниму.
Я закрыла тетрадь.
– Ладно.
– И деньги не надо. Мы сами заплатим.
– Нет, – сказала я. – Пополам. Только не сразу.
Он посмотрел на меня.
– Хорошо. Не сразу.
Вечером Рая пришла снова. На этот раз без варенья, просто так. Мы сидели на моей веранде. Я показала ей тетрадь.
Рая читала медленно, шевеля губами. На записи про Клавдию из соседнего дома она остановилась.
– Это моя мать, – сказала Рая.
– Что?
– Клавдия. Которая спрашивала про воду. Это мамина мать. Бабушка моя. Мы ведь поэтому и участок этот взяли, что бабушка тут жила, через два дома.
Я не знала этого. Тридцать лет рядом, и не знала.
– А ты знала, что Лёша монетки бросал в колодец? – спросила я.
– Знала. Витя тоже бросал. Они соревновались, кто больше набросает за лето.
– Лёша мне не говорил.
– Витя тоже не говорил. Я сама видела.
Мы помолчали.
Потом Рая спросила:
– А коробку куда?
Я подумала.
– Обратно, – сказала я. – На дно. Только тетрадь перепишу в новую. И свою запись добавлю.
– Какую?
Я не ответила сразу. Пила чай. Он уже остыл, но я допила.
– Напишу, что колодец починили. И что вода по-прежнему приходит снизу.
Рая кивнула.
Замок Денис снял на следующее утро. Я слышала, как он возится с отвёрткой, когда ставила чайник. Металл звякнул о камень. Потом стало тихо.
Я вышла на участок. Крышка колодца была новая, из свежих досок, и пахла смолой. Замка на ней не было. Только петля, в которую можно вставить палочку, чтобы ветром не открывало.
Я опустила ведро. Верёвка была тоже новая, белая, ещё жёсткая. Ведро ударилось о воду, звук пошёл вверх по стенкам, как по трубе.
Вода была холодная и прозрачная.
Я отнесла ведро на веранду. Налила в чайник. Поставила на плиту.
На столе лежала жестяная коробка. Я её вымыла и высушила. Рисунок на крышке так и не проступил, но форма была знакомая. Такие коробки продавали в универмагах в семидесятых, с курабье внутри.
В новую тетрадь я переписала все записи Тихонова. Почерк у меня мельче, уместилось на четырёх страницах. На пятой написала своё.
«Октябрь 2025. Колодец отремонтировали. Заплатили вместе, не сразу. С нашей стороны живу я, Нина. С той стороны Рая, Денис, Олеся и маленький Артём. Лёши и Виктора больше нет, но монетки их, наверное, до сих пор лежат в земле под колодцем. Вода приходит снизу. Снизу ничьё.»
Завернула тетрадь в два пакета. Положила в коробку. Закрыла крышку.
Опускать на дно позвала Дениса. Он пришёл, взял коробку, посмотрел на неё, но не открыл.
– На верёвке спущу, – сказал он.
– На верёвке.
Он привязал коробку и стал травить верёвку вниз. Мы оба слышали, когда она коснулась воды. Тихий плеск, почти ничего.
Денис вытянул верёвку. Отвязал. Положил крышку на место.
Артём сидел на одеяле посреди гудковского участка и грыз пластмассовую лопатку. Олеся развешивала бельё. Рая стояла у забора и смотрела.
– Чай будете? – спросила я.
– Будем, – сказал Денис.
Он перешагнул через низкий штакетник, который разделял участки. Забор в этом месте давно покосился, и перешагнуть его мог даже ребёнок.
Я пошла ставить чайник. Вода в нём была колодезная, свежая, набранная утром. Она закипела быстро.
Потом мы сидели вчетвером на моей веранде. Артём ползал под столом. Олеся держала чашку обеими руками, хотя чай был не горячий. Денис ел хлеб с маслом и молчал.
Рая сказала:
– У Тихонова, между прочим, внучка в Туле живёт. Я её в поликлинике встречала.
– Откуда знаешь, что внучка?
– Фамилия. Тихонова. Я спросила, она подтвердила. Говорит, дед рассказывал про дачу и про колодец.
– Про тетрадку рассказывал?
– Не знаю. Не спрашивала.
Я допила чай.
Может, когда-нибудь расскажу ей. А может, и не расскажу. Тетрадь лежит на дне, в коробке, в двух пакетах. Если через двадцать или тридцать лет кто-то снова полезет чистить колодец и найдёт её, он прочитает. И, может быть, допишет свою строчку.
А может, не допишет. Просто наберёт воды и пойдёт ставить чайник.
Вода ведь приходит снизу. А снизу ничьё.