Глава 6 Правило выживания
Шеф стоял на крыльце штабного ангара, курил, смотрел в сторону периметра. Настроение было паршивое — Дантист с Метким ушли уже несколько часов назад, а рация молчала. Только помехи и редкие переговоры «Долга».
А потом в голове что-то щёлкнуло.
Не боль — так, лёгкое, едва уловимое касание. Будто кто-то провёл пальцем по изнанке черепа. Шеф вздрогнул, выронил сигарету.
«Шеф…»
Голос был слабым, искажённым, как радиопередача через глушилку. Но интонацию — эту тягучую, хрипловатую манеру тянуть гласные — он узнал бы из тысячи.
Багульник.
— Не может быть, — прошептал Шеф. — Ты же…
В этот момент часовой на вышке закричал:
— Командир! С юга! Крупное животное! Бежит прямо на нас!
Шеф рванул к вышке, бросив окурок, перепрыгивая через ступеньки. Схватил бинокль, навёл на точку.
Пёс бежал тяжело, хромая на левую переднюю, но не сворачивая. Шерсть свалялась, из-под неё торчали тонкие, мерцающие нити. И на шее — Шеф разглядел это, когда пёс приблизился, — тускло мерцала синяя маркировка.
Инъектор. «Омега».
Он хорошо запомнил эту штуку. Такая ампула была у Дантиста. И такая же — у пса, который вцепился в кабели в серверной «Санатория», чтобы дать им шанс на побег.
Лорд.
— Не стрелять! — заорал Шеф, перегибаясь через перила вышки. — Я сказал — не стрелять! Это свой!
Часовой убрал палец со спуска, недоумённо уставился на Рейгана, потом на Шефа. Пришлый из вольных сталкеров.
Шеф сорвался по ступеням с вышки и понёсся к воротам. Снова крикнул:
— Не стрелять. Это свой.
Часовой напрягся. Впустить зверя, возможно посланника Зоны, мутанта… — откуда он взялся, кто его звал? Но старый сталкер уже шагнул за ограждение, навстречу собаке.
— Командир, осторожно…
— Держи на мушке, но не вздумай палить. Понял?
— Понял, – крикнул с башни стрелок, проговорив тихо: — раскоммандовался.
Рейган стоял рядом и молчал, а теперь подал голос:
— Если эта тварь проявит агрессию, стреляй на поражение, солдат.
— Так точно, Рейган, – ответил стрелок.
Шеф спустился с крыльца штабного ангара, и в этот момент пёс перемахнул через мешки с песком. Перемахнул — как бордюр, не снижая скорости. И замер в десяти шагах от человека.
Они смотрели друг на друга.
Шеф видел многое в Зоне. Видел контролёров, которые вынимают мозги через глаза. Видел кровососов, разрывающих людей в лохмотья. Видел сталкеров, которые сходили с ума от пси-полей и начинали петь детские песни на китайском. Но такого он не видел никогда.
Пёс смотрел на него человеческими глазами.
Не умными — собаки бывают умными, это правда. А именно человеческими: с узнаванием, с отчаянием, с мольбой. В этих глазах стояла такая глубина усталости, какая бывает у людей, которых похоронили заживо, а потом откопали.
Шеф медленно, очень медленно — чтобы не спровоцировать, — опустился на корточки.
— Лорд? — спросил он. Голос был сиплым. Он не узнавал его сам.
Пёс сделал шаг. Ещё один. Ткнулся холодным, влажным носом в раскрытую ладонь Шефа.
И мир перевернулся.
Это был не звук. Не голос. Это было вторжение — аккуратное, почти осторожное, но неудержимое. Кто-то чужой протиснулся в голову Шефа, занял место между мыслями, зашептал прямо в мозжечок.
«Шеф… это я… Валера…Багульник…»
Шеф вздрогнул всем телом, пальцы впились в шерсть пса. Вокруг замерли люди — часовой на вышке, бойцы у ворот, санитарка, вышедшая покурить. Они видели, как командир «Долга» вдруг побледнел и схватился за висок свободной рукой.
«Не бойся… я не враг… я не могу… говорить надолго… тело горит… но я добежал…»
— Не может быть, — прошептал Шеф. — Багульник… тебя убили. Мы видели. Ты рассыпался в пыль.
«Да. Пыль. Но не вся. Красная ртуть… запомнила меня. Доктор говорил… резервное копирование. Я думал, бред… ошибка. А теперь я здесь. В псе. В Лорде».
Голос в голове сбивался, шипел, как старая рация на пределе частот. Шеф чувствовал, как трудно даётся Багульнику каждое слово — или не слово, а мыслеобраз, который надо упаковать в человеческие понятия.
«Доктор жив», — сказал Багульник, и от этой фразы по спине Шефа побежали мурашки. «Я видел его. В руинах. Он… восстанавливает сеть. Нужно остановить. Быстро».
— Мы уже отправили отряд. Дантист, Меткий, «Квартет». Они идут на юг.
«Знаю. Я чую их запах. Я побегу за ними. Но сначала…»
Пёс замолчал. Отвёл взгляд от Шефа и посмотрел в сторону жилого отсека.
И в этот момент дверь отворилась.
Аню вывела санитарка — молодая девушка из «Долга», которую Рейган приставил к пациентке. Но вывела не потому, что та просилась. А потому что Аня вдруг вскочила с кровати — сама — и пошла. Без слов, без объяснений.
Санитарка пыталась её удержать, но Аня вырвалась так резко, что девушка отшатнулась.
Она вышла на крыльцо в тонкой больничной рубашке, босиком, не замечая холода. Глаза её были мутными — такими же, как последние месяцы. Но в них, на самом дне, что-то шевельнулось. Не искра — луч. Слабый, далёкий, но направленный.
Она посмотрела на собаку.
Пёс замер. Не дышал. Шеф видел, как напряглись его мышцы, как нити «красной ртути» под шкурой засветились ярче — будто внутри зажгли лампу.
Аня спустилась с крыльца. По грязи, по щебёнке, не чувствуя острых камней. Остановилась в двух шагах от пса. Наклонила голову.
— Ты… — голос её был тихим, потрескавшимся от долгого молчания. — Ты пахнешь, как брат.
Пёс не двигался. Только что-то влажное и солёное выступило на его глазах.
Аня опустилась на колени. Прямо в грязь. Протянула руку и коснулась его морды. Пальцы её дрожали.
— Я не знаю, кто ты, — сказала она шёпотом. — Но ты… ты пришёл. Никто не приходит. Все уходят. А ты пришёл.
Пёс лизнул её ладонь. Осторожно, едва касаясь. Аня вздрогнула — и вдруг разрыдалась. Не тихо, не по-бабьи с завываниями, а как ребёнок: навзрыд, взахлёб, закрывая лицо руками.
Она обняла пса за шею. Уткнулась лицом в его свалявшуюся шерсть, пахнущую гарью, кровью и тем самым сладким, приторным запахом, от которого у нормальных людей начинается рвота.
Пёс сидел не двигаясь. Только тяжёлое, хриплое дыхание поднимало и опускало его бока.
Шеф стоял в стороне, сжимая в пальцах незажжённую сигарету. Часовой на вышке опустил «Грозу» и перекрестился — не глядя, механически, по привычке. Рейган отвернулся, стиснув зубы. Санитарка всхлипнула и отвернулась.
Никто не знал, сколько это длилось. Минуту. Десять...
Аня плакала. Пёс молчал.
Потом Аня затихла. Отстранилась, посмотрела в глаза животному — и впервые за много месяцев улыбнулась. Криво, неуверенно, но улыбнулась.
— Я буду тебя ждать, — сказала она. — Ты придёшь ещё?
Пёс не ответил. Не мог. Только лизнул её в щёку в последний раз.
А потом — Шеф увидел это — силы оставили его. Всё напряжение, которое держало пса эти два дня бега, схлынуло. Лапы подогнулись. Пёс медленно, осторожно — чтобы не задеть девушку — опустился на землю. Прижался боком к холодной грязи, положил морду на лапы и закрыл глаза.
Он не умер. Он просто остановился.
Дыхание стало ровнее. Нити «красной ртути» под шкурой потускнели, перестали пульсировать. Пёс лежал и смотрел на Аню полуприкрытыми глазами, в которых не осталось ни боли, ни спешки. Только усталость. Бесконечная, вековая усталость существа, которое слишком долго бежало.
— Он… — начала санитарка.
— Отдыхает, — тихо сказал Шеф. Он опустился на корточки рядом с псом, осторожно провёл рукой по его спине. Шерсть была горячей, но не той обжигающей, что минуту назад. Температура падала. — Он просто отдыхает.
Сколько это продолжалось — никто не засекал. Минут пять, наверное. Аня сидела рядом, не убирая руки с шеи пса. Пальцы её гладили свалявшуюся шерсть, и это движение было таким естественным, будто она делала это всю жизнь.
Потом пёс открыл глаза. Посмотрел на Шефа. Встал. Медленно, с трудом — лапы дрожали, голова поникла. Но он встал.
Отряхнулся — грязь полетела во все стороны.
И посмотрел на юг.
Шеф понял без слов.
— Ты идёшь за ними, — сказал он.
Пёс вильнул хвостом. Один раз. Коротко. Словно сказал: «Да».
Аня поднялась. Посмотрела на пса, потом на Шефа.
— Он уходит?
— Должен, — ответил Шеф. — Там его друзья. И враг.
— Он вернётся?
Шеф не ответил.
Пёс сделал шаг в сторону ворот. Остановился. Обернулся к Ане — медленно, будто запоминая каждую чёрточку её лица. Лизнул её в ладонь — в последний раз или нет, никто не увидел.
И побежал.
Не так стремительно, как прибежал. Тяжелее, хромая на левую переднюю лапу. Но ровно, упрямо, не сбавляя скорости. Перемахнул через мешки с песком, скользнул в проём между столбами и растворился в серой мути сумерек.
Аня стояла на коленях в грязи, глядя вслед. Не плакала. Просто смотрела.
Шеф достал рацию, переключился на закрытый канал.
— Дантист, — сказал он. — Приём.
Через секунду в наушнике захрипел голос врача:
— Слушаю.
— Он вернулся. Лорд. Багульник в нём. Доктор жив — это подтверждается. Пёс выбежал к вам на юг. Встретьте его. И берегите… это всё, что у нас осталось от Валеры.
Пауза. Потом голос Дантиста, усталый, но спокойный:
— Принял, Шеф. Ждите новостей. Здесь нихрена не ловит…
Связь оборвалась.
Шеф убрал рацию, закурил, наконец, и посмотрел на юг.
Аня всё ещё стояла у ворот. Босиком, в тонкой рубашке, не чувствуя холода.
— Пойдём, — Шеф взял её за плечо. — А то простудишься. Он обещал вернуться. Сталкеры не бросают своих.
— Он не сталкер, — тихо сказала Аня. — Он пёс.
— Нет, — Шеф покачал головой. — Он сталкер. Просто в чужой шкуре.
Они ушли в жилой отсек. Часовой на вышке долго смотрел в темноту, туда, где исчез Лорд. Потом перекрестился ещё раз — уже осознанно — и вернулся к наблюдению.
А на юге, в серой мгле Дикой территории, пёс с горящими глазами бежал за отрядом. Тяжело, хромая, но упрямо.
Потому что там были свои.
Потому что там был враг.
И потому что время, отпущенное ему на этой земле, таяло, как воск на огне.
Шеф вышел наружу и закурил. Затянулся глубоко, до кашля, и опустился на лавку. Перед глазами всё ещё стоял Лорд — пёс с человеческими глазами, пёс, который лизнул Аню в ладонь и убежал на юг, туда, где его ждала смерть или, может быть, чудо.
Много сталкер видел за десять лет в Зоне. Видел контролёров, вынимающих мозги через глаза. Видел кровососов, разрывающих людей в лохмотья. Видел, как аномалии превращают человеческое тело в стекло, которое крошится от первого дуновения ветра. Но такое — никогда.
Шеф выдохнул дым и закрыл глаза.
И память вытащила из темноты другое лицо. Не пса. Человека.
Валера. Багульник.
Это случилось два года назад. Или три — Шеф уже сбился со счёта в Зоне, годы здесь мешаются, как карты в колоде, которую тасует пьяный крупье.
Он тогда ещё сидел на старой базе, в подвале недостроенного дома культуры. Той самой, которую потом назовут «Ветер». Был вечер, или утро, или что-то между — небо над Припятью всегда имело цвет грязного молока, по которому невозможно определить время.
Часовой — тогда это был Дон, ещё без седины — крикнул с крыши:
— Шеф! Там двое. Со стороны блокпоста. Идут пешком. Медленно.
Шеф вышел с «Вепрем» наперевес, хотя сразу понял: бойцы не идут так, как эти двое. Бойцы держат дистанцию, пригибаются, ищут укрытия. А эти шли прямо по дороге, не прячась, не оглядываясь. Как будто по Зоне не рыскают мутанты, не поджидают коварные аномалии, ни бродят бандиты, которые убьют за банку тушёнки.
Он поднял бинокль и увидел их.
Впереди шёл парень. Лет двадцати трёх, на вид — из тех, кто много работал физически, но не в тренажёрном зале, а в полях или на стройке. Широкие плечи, сильные руки, ладони в мозолях, которые видны даже через бинокль. Одет в старый, штопаный-перештопаный камуфляж, явно не армейский — с чужого плеча, с рынка. Ботинки разбитые, шнурки заменены на куски проволоки.
Но лицо... лицо было нездешнее. Не затравленное, как у большинства новичков, которые первый раз переступают кордон. И не злое, как у тех, кто пришёл в Зону за лёгкими деньгами. В лице Багульника — Шеф узнал это имя позже, тогда парень ещё не представился — сквозило что-то детское. Круглые щёки, мягкий подбородок, светлые, чуть рыжеватые волосы, торчащие из-под старой вязаной шапки. Он казался младше своих лет. Лет на пять.
Но глаза. Глаза были взрослыми. Серые, внимательные, с той спокойной грустью, которая бывает у людей, похоронивших слишком много близких.
Он тащил за собой девчонку.
Ей было на вид лет тринадцать, не больше. Маленькая, худая, с острыми коленками, в слишком больших джинсах, подвязанных верёвкой. Куртка на ней сидела мешком, мужская, явно Валеры — рукава закатаны в несколько раз. Волосы русые, спутанные, падают на лицо, из-под них выглядывают испуганные глаза — большие, серые, как у брата.
Девчонка шла, цепляясь за рукав Багульника, и каждые несколько шагов спотыкалась. Но не плакала. Не жаловалась. Просто шла, стиснув зубы, и смотрела под ноги.
Шеф подпустил их на расстояние выстрела и вышел из укрытия.
— Стоять. Оружие на землю.
Парень замер. Осторожно, медленно — видно, что слышал о правилах Зоны, — опустил на землю старенький ПМ, торчавший из-за пояса. Поднял руки.
— Мы не враги, — сказал он. Голос звучал хрипло, осипло — видно, не пил несколько дней. — Ищем базу. Говорят, здесь помогают.
— Кто говорит?
— Люди. Я не знаю их имён. Я просто шёл. Долго.
Шеф опустил ствол, но не до конца. Посмотрел на девчонку. Она стояла, вцепившись в брата, и смотрела на Шефа огромными глазами, в которых смешались страх и какое-то странное, недетское спокойствие.
— Твоя?
— Сестра, — ответил парень. — Аня. Меня зовут Валера. Позывной... не придумал ещё.
— Придумаешь, — Шеф кивнул на "рожок" за его поясом. — Там, откуда я родом, багульником называют болотный цветок. Вредный, живучий, лезет везде. Подходит.
Так Багульник получил имя.
Они сидели на базе уже вторые сутки. Аня спала в углу на старом матрасе, укрывшись Шефовым бушлатом, поджав ноги к животу — так спят дети, которым снится что-то страшное.
Багульник пил чай. Простой, без сахара, но пил так, будто это был лучший напиток в его жизни.
— Рассказывай, — сказал Шеф, придвигая к нему банку тушёнки.
Валера отодвинул банку.
— Не хочу. Мы и так вас объедаем.
— Ты костлявый, как холера. Ешь. Аня, вон, в чём душа держится. Рассказывай.
Багульник помолчал. Потом заговорил. Глухо, отрывисто, будто вытаскивал из себя слова щипцами.
— Мы из агрогородка под Брестом. Я работал на ферме, Аня в школе училась. Мать умерла, когда ей было пять. Отец... отец пил. Сильно. Я его выгнал, когда Ане семь было. Пытался поднять её сам.
Он замолчал, сжал кружку так, что пальцы побелели.
— Получалось. Не бог весть как, но получалось. Я работал на двух работах, она училась на пятёрки. Мечтала в медсестры пойти. Детей лечить.
— А потом?
— А потом она заболела. Год назад. Врачи сказали — что-то с кровью. Апластическая анемия. Нужна была дорогая терапия. Очень дорогая. Я продал дом, скотину, всё. Не хватило.
— И ты пришёл в Зону.
— Я пришёл за артефактами, — поправил Багульник. — Слышал, здесь можно найти то, что продать. Выручить деньги. Я не знал... не знал, что здесь такое.
Он посмотрел на спящую Аню. В его глазах была такая тоска, что Шефу стало не по себе.
— Она не хотела оставаться. Сказала — умру, но с тобой. Привязалась к соседке, а та сдала нас. Сказала, что я ребёнка в опасность тащу. Пришли полицейские, хотели Аню изъять. Я собрал её в ту же ночь и ушёл.
— Прямо в Зону?
— Прямо в Зону. Потому что там, за кордоном, у меня ничего не осталось. Ни дома, ни денег, ни надежды. А здесь... здесь хоть можно рискнуть. Продать что-то. Купить лекарства.
— А если не получится?
Багульник поднял на Шефа свои серые, взрослые глаза.
— Получится. Я умру. Но сначала она будет жить.
Шеф не заметил, как девчонка проснулась. Она сидела на матрасе, сжимая в руках кусок хлеба, который кто-то положил рядом, и смотрела на брата.
— Валера, — сказала она тихо. Её голос был тонким, с лёгкой хрипотцой — следствие анемии или долгого пути. — Я хочу пить.
Багульник вскочил, налил воды в кружку, подал. Аня пила маленькими глотками, держа кружку обеими руками — худыми, бледными, с синими прожилками вен на запястьях.
Шеф тогда впервые рассмотрел её как следует.
Девочка была красивой той болезненной, хрупкой красотой, которая режет сердце. Светлые волосы, спутанные, падают на плечи. Лицо бледное, с тонкими, почти прозрачными чертами. Под глазами — тени, словно она не спала неделю. Но взгляд... взгляд был живой. Острый, цепкий. Она смотрела на Шефа не как ребёнок на взрослого, а как равный на равного. Оценивающе. С достоинством.
— Ты дядя Шеф? — спросила она.
— Можно и дядя, — усмехнулся Шеф.
— Ты поможешь брату? Ему нужно найти лекарство. А я не уйду без него.
— Я и не прошу уходить.
— Тогда договорились.
Она протянула ему свою маленькую, холодную ладонь. Шеф пожал её — осторожно, боясь сломать.
Багульник смотрел на них и впервые за день улыбнулся.
Теперь, спустя годы, Шеф знал о них больше.
Багульник был молчуном. Не из тех, кто любит разговоры у костра и долгие исповеди. Он делал дело. Если надо было идти в разведку — шёл. Если надо было тащить раненого — тащил. Если надо было отдать последний патрон — отдавал.
Сталкеры уважали его за надёжность. Не за подвиги — за то, что слово держал. Однажды обещал Дону принести «электру» для глушилки — принёс, хотя шёл через три аномальных поля и потерял ботинок. Просто завернул ногу в тряпку и дошагал.
Но с Аней он был другим. Мягким, почти ребячливым. Когда она болела — а после Выброса она болела часто, её организм не принял Зону, — он сидел у её постели сутками, читал ей вслух старые журналы, которые кто-то притащил с «большой земли». Она любила про животных. Про собак, про лошадей.
Он бы всё отдал, чтобы она снова могла бегать, смеяться, говорить нормально, а не пустыми, отрешёнными фразами, как тогда, после Выброса.
Аня до болезни была живой, вертлявой девчонкой. Шеф видел её такой всего несколько раз — когда она забывала, что больна, и начинала носиться по базе, смеясь, дразня Меткого, помогая Дону чистить картошку.
У неё был характер. Твёрдый, упрямый, не по годам взрослый. Она не плакала, когда было больно. Не жаловалась. Только сжимала зубы и отворачивалась к стене.
И она не умела просить. Ничего. Никогда. Только требовать. Это бесило новичков, но старики понимали: так она прячет страх. За этой колючей скорлупой — девочка, которая боится темноты, боится, что брат не вернётся, боится умереть в одиночестве.
Она любила, когда Шеф рассказывал про армию. Про танки, про марш-броски, про дурацкие армейские байки. Слушала, раскрыв рот, и иногда смеялась — тонко, по-детски.
И она любила Багульника. Так, как умеют любить только спасённые. Безоговорочно, до конца.
***
Шеф открыл глаза.
Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы. Он бросил её в грязь и закурил новую.
Аня стояла в дверях жилого отсека. Санитарка — Галя — что-то говорила ей, поправляла воротник больничной рубашки. Аня слушала, кивала, и впервые за долгое время в её глазах не было пустоты.
Она смотрела осмысленно. Живо.
— Я замёрзла и испачкала всё, — сказала Аня, глядя на свои ладони. Грязь засохла в трещинках, смешалась с чем-то чёрным — может, кровью пса, может, землёй. — Галя простит?
— Простит, — ответил Шеф.
Он подошёл, прижал её голову к своей груди. Аня не сопротивлялась — только вздохнула глубоко, как человек, который, наконец, вынырнул из ледяной воды.
Санитарка вышла в коридор, осторожно потянула Аню за собой. Та шагнула к двери, обернулась:
— Шеф. Он вернётся?
— Не знаю, Аня.
— Но ты надеешься?
Шеф посмотрел на юг. На серую муть, в которой исчез пёс.
— Надеюсь, — сказал он.
Аня кивнула и ушла в отсек.
А Шеф остался на лавке, курил и вспоминал парня с детским лицом и взрослыми глазами, который пришёл в Зону умирать, чтобы купить жизнь сестре.
И который вернулся теперь — в шкуре пса, сгорающего от «красной ртути», — чтобы закончить то, что начал.
— Держись, Валера, — тихо сказал Шеф в пустоту. — Держись, Багульник.
Ветер не ответил. Он только донёс с юга слабый, едва уловимый запах — гарь, озон и что-то сладкое, приторное.
Запах «Санатория».
Запах Доктора.
Запах смерти, которая ещё не сказала последнего слова.
продолжение следует...
понравилась история, ставь пальцы вверх и подписывайся на канал!
Поддержка донатами приветствуется, автор будет рад.
на сбер 4276 1609 2987 5111