Клуб работников искусств в Старопименовском переулке. В воздухе слоями висит табачный дым, накурено так, что дышать нечем. Под желтоватым светом ламп, прямо у зеленого сукна бильярдного стола, сталкиваются два абсолютно разных человека. С одной стороны - возвышающийся над толпой Владимир Маяковский. Он бьет кием с такой звериной силой, что шары со звуком пушечного выстрела разлетаются по углам. С другой - старомодный, застегнутый на все пуговицы, безукоризненно аккуратный Михаил Булгаков с серьёзным лицом.
Вокруг плотным кольцом толпятся зеваки. Они кровожадно потирают руки, ожидая драки: эти двое на дух друг друга не переносят. В советской прессе Маяковский только и делает, что требует отправить автора "Дней Турбиных" на свалку истории. Булгаков в долгу не остается, метко огрызаясь при каждом удобном случае. Того и гляди вместо бильярдных шаров в ход действительно пойдут кулаки.
Булгаков хладнокровно примеряется к шару.
— От двух бортов в середину, — цедит он.
Удар. Промах.
Маяковский довольно ухмыляется, перекатывая дымящуюся папиросу из одного угла рта в другой. По-хозяйски, широким шагом обходит стол:
— Бывает... Ничего, Михаил Афанасьевич. Вот разбогатеете окончательно на своих "тетях Манях" да "дядях Ванях", отгрохаете себе загородный дом, поставите огромный собственный бильярд. Непременно навещу и потренирую.
Шпилька в адрес МХАТа с его старорежимным чеховским репертуаром, который в те годы кормил Булгакова, брошена филигранно. В стороне, до боли сжимая кулаки, сверлит Маяковского ненавидящим взглядом жена Михаила Афанасьевича - она буквально пытается сглазить соперника, чтобы кий вывалился у него из рук.
Булгаков распрямляется. Ни один мускул на лице не дергается.
— Благодарствую. Но какой уж там дом, — мягко парирует он. — О, Владимир Владимирович, тут и вам никакой клопомор не поможет, смею уверить. Загородный дом с собственным бильярдом выстроит на наших с вами костях ваш же Присыпкин.
Укол точно под ребро - прямо в недавно вышедшую пьесу "Клоп" с её сытым, наглым мещанином Присыпкиным, радостно плюющим на все высокие идеалы пролетариата. Маяковский вплотную подходит к Булгакову, смотрит на оппонента в упор. Зрители вжимают головы в плечи. А затем поэт вдруг кивает головой:
— Абсолютно с вами согласен.
Стоило Булгакову выйти из клуба в промозглую московскую слякоть и вернуться в свою квартиру на Большой Пироговской, как маска высокомерного барина спадала.
На массивном рабочем столе лежал пухлый альбом. Михаил Афанасьевич придвигал пепельницу, брал в руки ножницы и с дотошностью принимался вырезать из свежих газет рецензии на свои спектакли. Занятие это было сродни мазохизму. Критики упражнялись в метании словесного навоза: "Ударим по булгаковщине!", "Вылазка классового врага!", "Мусор из белогвардейской помойки!". Булгаков аккуратно мазал обратную сторону газетной вырезки силикатным клеем и лепил на страницу своего альбома.
К весне 1930 года в альбоме скопилась 301 статья. Хвалебных или хотя бы нейтральных оказалось ровно три. Остальные двести девяносто восемь представляли собой огромную уголовную статью, по которой автору светил как минимум Соловецкий лагерь, а в худшем случае - расстрел.
В 1929 году Главрепертком - непробиваемая контора из людей, которые расхаживали в одинаковых темных френчах - перешел от газетной ругани к делу. С афиш разом слетели все булгаковские постановки. Во МХАТе запретили сверхпопулярные "Дни Турбиных", у вахтанговцев отняли "Зойкину квартиру", в Камерном театре из репертуара ушёл "Багровый остров".
Вчерашние приятели, которые ещё на прошлой неделе уплетали расстегаи за булгаковским столом и гоготали над его шутками, внезапно начали страдать острой формой куриной слепоты. Завидев писателя на улице, они спешно переходили на другую сторону или ныряли в подворотни. Дружить с "классовым врагом" стало небезопасно.
В дом Булгакова пришла нищета. Вторая жена писателя, Любовь Белозерская, тайком несла в ломбард последние мало-мальски ценные вещи. Булгаков без театра задыхался. Лишенный возможности видеть, как его текст оживает на сцене, он начал стремительно угасать: плохо спал, мучился от неврастении, дергался от любого резкого звука.
От безысходности он садится за пишущую машинку и выстукивает письмо Правительству СССР. Текст был беспрецедентным по своей наглости. Булгаков на нескольких листах доказывал, что в советской прессе его уничтожили, и требовал: раз он не нужен стране как писатель, отпустите за границу. А если не отпустите - дайте хоть какую-то работу во МХАТе, хоть помощником режиссера, хоть рабочим сцены, иначе - голодная смерть.
Письмо ушло в высокие кабинеты, но почтовый ящик писателя оставался пустым.
Наступило восемнадцатое апреля 1930 года. В Москве только что прошли похороны застрелившегося Маяковского. Булгаков лежит на диване, бездумно глядя в потолок. Внезапно раздается телефонный звонок.
Михаил Афанасьевич нехотя поднимает трубку. На другом конце провода женский голос чеканит:
— С вами будет говорить товарищ Сталин.
Булгаков решает, что это злой розыгрыш. Очередная издевка кого-то из пьяной театральной братии.
— Бросьте эти шуточки, — раздраженно говорит он и уже собирается бросить трубку на рычаг.
Но тут из динамика доносится голос с характерным грузинским акцентом:
— Мы ваше письмо получили. Читали с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь.
Дыхание Булгакова перехватывает так, что невозможно сделать вдох. А голос в трубке неспешно продолжает:
— А может быть, правда — вы проситесь за границу? Что, мы вам очень надоели?
Судьба писателя в эту секунду балансировала на лезвии бритвы. Одно неверное слово - и за ним могли приехать прямо этой ночью. Булгаков сглотнул ком в горле и, стараясь, чтобы голос не дрожал, ответил:
— Я очень много думал в последнее время, может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может.
В трубке одобрительно хмыкнули.
— Вы правы. Я тоже так думаю. Вы где хотите работать? Во МХАТе?
— Да, хотел бы. Но я обращался туда, и мне отказали.
— А вы подайте заявление туда ещё раз. Мне кажется, что они согласятся.
Разговор длился от силы минуты три, но когда в трубке пошли гудки, Булгаков был мокрым от пота. Уже на следующий день перед ним распахнулись двери Художественного театра, из которых его ещё недавно с позором выставили. Режиссер МХАТа чуть ли не кланялся в пояс, зачисляя его на должность режиссера-ассистента. Вчерашний изгой в одночасье получил бронь от репрессий, стабильное жалованье и работу в театре, без которой не мыслил своего существования. С этого звонка началась совершенно новая, изматывающая игра Булгакова с властью.
МХАТ после сталинского звонка стал для Булгакова золотой клеткой с бархатными портьерами. Казалось, что жизнь наладилась: жалованье хорошее, в пайке появилась колбаса, можно выдохнуть. На деле же прославленный театр перемалывал писателя в труху. Должность ассистента режиссера предполагала безропотное подчинение, а подчиняться Михаил Афанасьевич не умел.
Он принес во МХАТ свою выстраданную пьесу "Кабала святош" - пронзительную историю о Мольере, гениальном драматурге, вынужденном пресмыкаться перед всесильным королем Людовиком XIV ради единственного права - ставить спектакли. Аллюзия на самого Булгакова и кремлевского вождя считывалась с первой же реплики.
За постановку взялся лично Константин Сергеевич Станиславский. Убеленный сединами патриарх русской сцены, укутанный в теплый плед, восседал в полумраке зрительного зала и с дотошностью следователя раз за разом останавливал репетиции. Великий режиссер требовал от актеров вживаться в образ по своей знаменитой "Системе" - заставлял их фантазировать, о чём их персонажи думают, что они ели на завтрак и как именно завязывали шнурки на камзолах.
Булгаков сидел в соседнем кресле и багровел от злости. Его тексты всегда обладали математической точностью, они не терпели отсебятины. Когда Станиславский в очередной раз потребовал переписать финал, чтобы сделать из хитрого, запутавшегося Мольера безупречного героя-трибуна, Михаил Афанасьевич отказался кромсать текст. Репетиции превратились в затяжную войну двух упрямых титанов, где ни один не желал сдавать позиции.
Пьесу мурыжили почти четыре года. Когда в феврале 1936-го премьера всё-таки состоялась, успех превзошел самые безумные ожидания - публика едва не вынесла двери театра, чтобы достать лишний билетик. Мхатовские капельдинеры сбились с ног, отгоняя толпу от входа в Камергерском переулке. Безоговорочный триумф. Долгожданный, сладкий реванш за годы унизительной травли. Семь вечеров подряд зал ревел от восторга.
А на восьмой день вышла газета "Правда".
В передовице под разгромным заголовком "Внешний блеск и фальшивое содержание" автора втаптывали в грязь с особым цинизмом. Через час после публикации дирекция театра, спасая собственные шкуры, трусливо сняла спектакль с репертуара. Булгаков сжал зубы, молча написал заявление об уходе и навсегда покинул стены МХАТа, уйдя писать проходные либретто в Большой театр.
Днем он сочинял тексты для оперных певцов, зарабатывая на кусок хлеба, а по ночам возвращался в свою новенькую квартиру в Нащокинском переулке. Там, за плотно задернутыми шторами, начиналась его тайная жизнь. Рядом непрерывно находилась его третья жена, Елена Сергеевна - та самая женщина, с которой он недавно связал свою судьбу, отбив её у влиятельного военачальника Шиловского. Она варила крепкий черный кофе, зажигала лампу под зеленым абажуром и брала в руки карандаш. Булгаков мерил шагами комнату, растирая пульсирующие виски, и диктовал:
— Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина...
На столе громоздились исписанные листы черновика с обожженными краями. Ещё в самом начале газетной травли, в приступе неконтролируемого отчаяния, он бросил в печку первую редакцию романа о дьяволе, посетившем советскую Москву. Теперь он восстанавливал текст по памяти, выстраивая изощренную месть всем своим гонителям. В его новом романе критики, чиновники от литературы и трусливые функционеры лишались голов, сходили с ума в клинике Стравинского и отправлялись прямиком в преисподнюю.
Писатель прекрасно понимал: при советской власти этот роман не напечатают никогда. Шансы увидеть книгу изданной равнялись нулю. Но остановиться уже не мог. Вынося приговоры на бумаге, он возвращал себе власть над собственной жизнью.
Но бумага могла стерпеть всё, а вот человеческий организм оказался куда более хрупким материалом. Расплата за годы нервных срывов, травли и ночного изматывающего труда пришла к осени 1939 года. У Булгакова начал развиваться нефросклероз - наследственная почечная болезнь, которая в своё время свела в могилу его отца.
Зрение стало стремительно падать. Михаил Афанасьевич надел темные очки - яркий свет электрической лампы резал глаза невыносимой болью. Вскоре он и вовсе перестал видеть. Слепой писатель лежал в своей комнате, исхудавший до состояния обтянутого кожей скелета, но упорно продолжал править свой главный текст. Елена Сергеевна сидела рядом у кровати, ловя каждое слово с губ, которые уже едва двигались.
— Маргарита... как она там у меня... — бормотал он, силясь вспомнить то, что сам же и придумал.
Жена зачитывала абзац. Он кивал, вносил последнюю правку. А к марту 1940-го он уже не мог даже диктовать. Булгаков слабеющими, дрожащими пальцами нащупал толстую стопку сшитых листов, лежащую поверх одеяла. Медленно погладил корешок рукописи.
— Чтобы знали... чтобы знали, — еле слышно сказал он.
Взяв с Елены Сергеевны невыполнимую по тем временам клятву, что роман когда-нибудь доберется до печатного станка, десятого марта Михаил Афанасьевич скончался.
А дальше страна покатилась по проложенным историей рельсам, с пугающей дотошностью подтверждая давнее пророчество, брошенное у бильярдного зеленого сукна.
Маяковский к тому времени уже десять лет лежал в земле с простреленной грудью. Прах Булгакова покоился на Новодевичьем кладбище под огромным черным камнем. Зато те самые номенклатурные критики, строчившие двести девяносто восемь разгромных статей, функционеры из Главреперткома и прочие литературные стервятники выбили себе роскошные спецпайки. Выжившие, невероятно успешные советские "Присыпкины" отгрохали себе те самые загородные дачи.
В их просторных, хорошо натопленных домах стояли массивные бильярдные столы. Сытые, застегнутые в дорогие костюмы хозяева жизни по вечерам с удовольствием катали шары, попивая хороший коньяк.
Они по-хозяйски прицеливались, били кием с сытой силой, и шары разлетались по лузам. И ни один из этих торжествующих игроков не подозревал, что их имена бесследно сгниют в архивах вместе с пожелтевшими подшивками старых газет. А их мертвый, ослепший, проигравший по всем статьям оппонент уже давно хладнокровно примерился, ударил от двух бортов в середину и забрал всю партию. Ведь его-то помнить будут всегда.
Дорогие читатели, спасибо за внимание, лайки, комментарии и подписки!