На центральной площади губернского города - нездоровое оживление. Обыватели в картузах, котелках и дамских шляпках сбиваются в кучу, толкаются, вытягивают шеи. Что стряслось? Пожар? Поймали известного карманника? Или, может, приехал бродячий цирк? Повод для суматохи возвышается над толпой: три щегольских цилиндра плывут над морем голов.
Только вот под цилиндрами - форменное безобразие, от которого у приличной публики перехватывает дыхание. Троица выглядит так, словно ограбила костюмерную сумасшедшего дома. Первый - одноглазый, в добротном смокинге, но в петлице у него вместо цветка торчит пучок свежей редиски, а на щеке гримом выведена кошка. Второй щеголяет в плаще с золотыми звёздами и рисунком аэроплана прямо на лбу.
Но больше всех выделяется третий. Он огромен, нечесан, лицо у него красивое, хоть и грубое, а одет он в блузу вызывающего цвета яичного желтка. На шее, там, где положено быть галстуку, на шнурке болтается обыкновенная деревянная ложка.
— Американцы! — уверенно говорит кто-то из толпы.
— Какие, к шуту, американцы? — поправляет знающий человек.
— Футуристы это. Одноглазый - Бурлюк, с аэропланом - Каменский, а этот, длинный в желтом, - Маяковский.
На следующий вечер городской театр набит битком. Люди пришли посмотреть на эту сумасшедшую троицу. Занавес ползёт вверх, открывая сцену. К потолку за ножки подвешен перевёрнутый рояль. Под этой висящей угрозой за длинным столом сидит давешняя троица и невозмутимо пьет чай из двух десятков стаканов.
Когда из зала какая-то барышня кричит, что тоже хочет чаю, Каменский просто спрыгивает в партер, хватает её за руку и тащит на сцену, за общий стол. Бурлюк читает что-то нечленораздельное, смешивая русские слова с английскими. Зал орёт, сыплет вопросами, требует ответов про аэропланы на лбу и желтые кофты.
Маяковский, чья "желтая кофта" сшита матерью из простой бумазеи не столько ради эпатажа, сколько из-за банальной нищеты, мгновенно огрызается. На вопрос, почему он в желтом, следует ответ: "Чтобы не быть похожим на вас, идиотов!".
В конце концов публика понимает, что за свои же деньги получает порцию отборного хамства. Начинается ор: "Мерзавцы! Отдайте деньги!". В ответ со сцены летят брызги чая - это Бурлюк выплескивает содержимое стакана в партер. Каменский обзывает зрителей "утюгами", а Маяковский, перекрывая шум своим голосом, похожим на тромбон, с хохотом говорит: "Тише, котики, тише! Не будьте такими идиотами!".
Им весело. Они молоды, они изобретают "новое искусство", и им кажется, что этот цирк будет длиться вечно. Но это совсем не так.
Огромный, почти двухметровый Маяковский до обморока боялся крошечной, невидимой угрозы - бактерий. Он маниакально мыл руки, не брался за дверные ручки голой ладонью, а в кармане всегда носил собственную мыльницу и пузырек с йодом.
Этот страх родом из детства, из грузинского села Багдади. Там, в 1906 году, его отец, крепкий и здоровый лесничий Владимир Константинович, сшивал бумаги, уколол палец простой иголкой - и сгорел от заражения крови за несколько дней.
После похорон жизнь семьи напрочь изменилась. Вчерашнее благополучие сменилось нищетой. Мать, Александра Алексеевна, собрала детей - Володю и двух сестер - и перевезла их в Москву, надеясь выхлопотать пенсию по потере кормильца. Выхлопотала, но денег всё равно ни на что не хватало. Благородное семейство перебивалось кустарщиной: все Маяковские неплохо рисовали, поэтому вечерами сидели и расписывали деревянные шкатулки и пасхальные яйца на продажу.
Чтобы свести концы с концами, мать начала сдавать комнаты. Жильцы попадались специфические - бедные студенты и социалисты. Юный Володя, рослый не по годам, жадно подслушивал их разговоры. Результат не заставил себя ждать: очень скоро он заявил матери, что работает в социал-демократической партии и его в любой момент могут арестовать.
В революцию он нырнул с головой в четырнадцать лет. И началось: явки, пароли, подпольные типографии. Забавно, но "злой гений" русской поэзии начинал свой путь как агитатор.
Арестовывали Маяковского трижды. В первый раз взяли прямо на квартире с нелегальной литературой. Во время облавы юный подпольщик совершил поступок, достойный комедийного боевика: на глазах у жандармов он съел блокнот с адресами товарищей. Вместе с переплетом. Следствию ничего доказать не удалось, да и возраст был совсем уж нежный - отпустили к маме на поруки.
Через год - снова арест, снова обыск. Нашли браунинг, но опять не смогли доказать, чей он. А вот третий раз оказался серьезнее. Маяковского взяли за помощь в организации побега политкаторжанок из Новинской тюрьмы. Ему грозила настоящая каторга. На допросах он валял дурака, сочиняя каламбуры и абсурдные байки на ходу.
Итогом стала Бутырка. Одиночная камера № 103. Это число - 103 - он возненавидит на всю жизнь. Потом, уже будучи знаменитым, если в гардеробе ему выдавали номерок с этими цифрами, он требовал немедленно перевесить пальто.
Но именно в камере № 103, вышагивая четыре шага от стены к стене и шесть по диагонали, он начал писать стихи. "Исписал целую тетрадку", - вспоминал он позже. К счастью для поэзии (как он сам иронично замечал), тетрадку отобрали надзиратели при выходе.
В тюрьме он провел почти год, из них пять месяцев - в одиночке. Когда его всё-таки выпустили - опять за недоказанностью и по малолетству, - он вышел другим человеком. С революционной карьерой было покончено. "Больше судьбу за усы не дергаю", - говорил он. Зато у него появилась новая цель - живопись.
Маяковский поступил в Училище живописи, ваяния и зодчества. Там на него смотрели косо: слишком громкий, слишком размашистый. "Тебе бы, Володька, дуги гнуть в Тамбовской губернии, а не картины писать", - подтрунивали сокурсники.
А потом в училище появился странный тип: толстый, наглый, с лорнетом и стеклянным глазом. Давид Бурлюк. Они присматривались друг к другу с подозрением, пока однажды вечером на бульваре Маяковский не прочел новому знакомому своё стихотворение, соврав, что это так, написал кто-то из знакомых.
Бурлюк остановился, посмотрел на него своим единственным здоровым глазом и заявил: "Да вы же сами это написали! Вы - гениальный поэт!".
В тот вечер Маяковский перестал быть художником-недоучкой. Бурлюк взял над "гением" шефство. Он знакомил его с нужными людьми и даже выдавал ежедневное пособие - 50 копеек, чтобы тот не писал голодая. Так началась эпоха футуризма и скандальной славы.
Знаменитая желтая кофта, ставшая знаменем футуризма, родилась в бедной московской квартире. Маяковский принес домой кусок желтой бумазеи - ткани дешевой, из какой шили халаты, - и попросил мать: "Сшей".
Александра Алексеевна удивилась, но сын объяснил: идти выступать не в чем, костюм истрепался, швейцары в приличные залы в таком виде не пускают. А вот если надеть нечто вызывающее, швейцар опешит и пропустит, приняв нищету за артистический каприз.
Расчет оказался верным, но с поправками. В кофте его поначалу пускали, но потом полиция начала запрещать этот "наряд" на официальных выступлениях. Приходилось хитрить. Корней Чуковский, который с трибуны громил футуристов как разрушителей культуры, за кулисами был с ними в приятельских отношениях. Перед очередным диспутом он прятал желтую кофту под своим солидным пиджаком, проносил её в зал, Маяковский её забирал, переодевался в уборной и выходил к публике во всей красе.
Компания у них подобралась под стать этой кофте. Уже упомянутые Бурлюк и Каменский, которые вышагивали с Маяковским в цилиндрах по центральной площади. Велимир Хлебников, объявивший себя Председателем Земного Шара, который таскал за собой наволочку, набитую рукописями с математическими формулами. Был ещё и Алексей Крученых, который изобретал свой новый, "заумный" (как он сам его называл) язык. Денег не было ни у кого. Сборники стихов печатали на оборотной стороне дешевых обоев или делали обложки из мешковины, гордо заявляя, что это - пощёчина буржуазной эстетике.
Впрочем, старая гвардия относилась к молодым варварам с неожиданным любопытством. Илья Репин, живой классик, терпеть не мог футуристов, но Маяковский ему понравился. Когда Чуковский их познакомил, у Репина загорелись глаза: "Я хочу написать ваш портрет! Приходите в мастерскую, я передам характер через ваши вдохновенные кудри!".
Для любого художника позировать Репину было честью. Маяковский же явился в назначенный час... абсолютно лысым. Он специально зашел к цирюльнику и обрил голову под ноль, лишь бы не слышать пошлостей про "вдохновенные кудри". "Что вы натворили!?" - только и сказал опешивший Репин.
Большой холст пришлось убрать в сторонку. Классик с неохотой взял маленький подрамник и быстро набросал этюд с голым черепом поэта.
Несмотря на все странности, у Маяковского появлялись первые поклонники, но жить, как и прежде, было не на что. Он даже придумал систему "семи обедающих знакомств": в воскресенье он шёл к Чуковскому, в понедельник - к Евреинову, и так далее по списку, чтобы хотя бы раз в день поесть.
В личной жизни поэта тоже были проблемы. В Одессе он влюбился в Марию Денисову - местную красавицу, которую сравнил с Джокондой. Страсть к ней вспыхнула мгновенно, он требовал любви немедленно, здесь и сейчас. Мария, испугавшись такого напора, ему отказала. Для неё он был то ли гением, то ли шутом, но точно не подходящей партией.
С горя Маяковский сбежал в Куоккалу, дачный поселок на Финском заливе. Там, вышагивая по 12–15 верст в день вдоль моря, он выкрикивал, вымучивал строки новой поэмы - "Облако в штанах". Чуковский наблюдал, как поэт в исступлении стаптывает подошвы о прибрежные камни.
Когда поэма была готова, Маяковский приехал в Петроград. Ему нужны были слушатели. Там же жила ещё одна девушка, за которой он тогда ухаживал - Эльза Каган. Она решила познакомить своего кавалера с сестрой и её мужем. Сестру звали Лиля, её мужа - Осип Брик.
Маяковский пришёл к Брикам в гости и читал своё "Облако в штанах". Читал, не отрываясь, и ни разу не взглянул на Эльзу. Весь его темперамент, весь голос был направлен на маленькую женщину с большой головой и огромными глазами, которая сидела напротив - на замужнюю хозяйку квартиры Лилю.
Закончив читать, он тут же выкрикнул: "Посвящается вам, Лиля Юрьевна" - и то же самое написал на первой странице своей рукописи.
Эльза в тот вечер была забыта. Желтая кофта вскоре отправилась к старьевщику. Начиналась совсем другая жизнь.
Лиля Брик не была красавицей в привычном смысле. Большая голова, сутулая спина, нервный тик - у неё вечно дёргался глаз. Но в ней была какая-то хищная, необъяснимая притягательность. Искусствовед Николай Пунин говорил, что "в ней странным образом смешивалась и остринка, и шоколадная сладость".
Маяковский, по словам самой Лили, навалился на неё всем своим огромным весом. Завоёвывал всеми возможными способами. Он немедленно переехал на ту же улицу, где жили Брики, чтобы быть рядом постоянно. Два с половиной года он не давал Лиле прохода, требуя внимания, требуя взаимной любви.
Самое удивительное в этой истории - это реакция мужа Лили. Осип Брик, юрист и коммерсант, был совсем не против того, что Маяковский ухаживает за его супругой. Наоборот, он подружился с ним. Ося (как его называли близкие друзья) был человеком холодного ума и считал, что ревность - это пережиток прошлого. Вместо скандалов он за свой счет издал "Облако в штанах", которое никто не хотел печатать, и превратил свою квартиру в штаб футуризма.
В 1918 году ситуация окончательно дошла до абсурда. На дверях квартиры Лили и Осипа появилась табличка: "Брики. Маяковский". Они стали жить втроем.
Позже, в мемуарах, Лиля будет старательно ретушировать эту картинку. Она напишет, что с 1915 года её отношения с мужем были "чисто дружескими" и физической близости между ними не было. Она пыталась выстроить собственную версию для потомков: великий поэт и его муза, плюс мудрый друг-муж.
Но правда была куда жестче. Спустя много лет Лиля признается Андрею Вознесенскому в том, что вычеркнула из официальных воспоминаний: "Мне нравилось спать с Осей. Мы тогда запирали Володю на кухне. Он рвался, хотел к нам, царапался в дверь и скулил, как щенок".
Маяковский, этот громогласный гигант, в руках Лили становился беспомощным. Она дала ему кличку "Щен". И он действительно вёл себя как огромный, преданный пес: носился по городу с поручениями, вилял хвостом, когда его хвалили, и скулил, когда наказывали. Лиля смеялась, глядя на его большие "лапы" и тяжелую голову, видя в этом сходство с настоящей собакой.
Она любила Осю. Ося позволял себя любить и увлекался другими женщинами. А Маяковский любил Лилю и оплачивал их странный быт, работая на износ. Фаина Раневская вспоминала жестокий в своей откровенности разговор: когда Лиля говорила, что отказалась бы от всего в жизни, лишь бы не потерять Осю, Раневская спросила: "И от Маяковского бы отказалась?". Лиля ответила не задумываясь: "Да".
Но пока они были вместе. В голодном 1919 году, когда Лиля начала опухать от недоедания, Маяковский, сам полуголодный, где-то раздобыл две морковки. Он принёс их домой, держа за зеленые хвостики, и носился по квартире, счастливый тем, что может накормить свою хозяйку. Для "Щена" это было высшим счастьем.
Любовь "Щена" была слишком навязчивой. Маяковский безумно ревновал возлюбленную к её законному мужу, умолял её развестись. Лиля от этого уставала. В конце 1922 года она устроила Маяковскому показательную порку: выставила его из дома в крошечную комнату-лодку в Лубянском проезде и запретила показываться на глаза ровно два месяца.
Это был "испытательный срок" для того, чтобы он исправил свой характер и избавился от ревности. Маяковский, огромный и беспомощный, слонялся под её окнами, рыдал в кафе под смешки продавщиц и слал отчаянные письма: "Я сижу в кафе и реву... Если ты почувствуешь от этого письма что-нибудь кроме боли и отвращения, ответь ради Христа". Он отправлял ей через посыльных то букеты, то птиц в клетках, намекая на свое положение узника.
Срок наказания истёк 28 февраля. Они встретились на вокзале, чтобы вместе поехать в Петроград. Едва войдя в купе, Маяковский снова заплакал и, не утирая слёз, начал читать ей новую поэму - "Про это". Он был готов сделать что угодно, чтобы Лиля его простила.
К 1924 году Маяковский начал прилично зарабатывать. Лиля объявила, что их физическая близость закончена, отношения переходят в новую стадию. Но отпускать его насовсем она не собиралась. Маяковский оставался главным добытчиком странной "семьи".
Теперь из Москвы в разные города и страны летели телеграммы от Осипа: "Киса просит денег". И поэт бежал на почту отправлять перевод. Из Парижа Лиля заказывала чулки и духи, а иногда и вещи посерьезнее: "Очень хочется автомобильчик! Привези, пожалуйста!". Маяковский приобрёл для неё "Рено", который с трудом перевёз из Парижа в Москву.
Он пытался вырваться из этих мучительных отношений. Заводил романы, искал ту, что будет просто женой, а не музой-надсмотрщицей. В Ялте, например, он скупил для новой пассии, Наташи Брюханенко, целый цветочный киоск. Ему нравилось, что она высокая и рослая, как и он сам. Но стоило Лиле написать одно письмо с просьбой "не искать новых отношений", как любой его роман послушно сходил на нет.
По-настоящему страшно Брикам стало в 1928 году. Маяковский уехал в Париж и там, в гостях у сестры Лили, Эльзы Триоле, встретил Татьяну Яковлеву.
Татьяна была ослепительна. Молодая эмигрантка, танцевавшая в кафе под музыку Вертинского и Прокофьева. Перед машиной такси, провожая красавицу домой, Маяковский бухнулся на колени и начал неистово объясняться в любви.
Он звал её в Москву, предлагал замужество. "Я все равно тебя когда-нибудь возьму - одну или вдвоем с Парижем", - писал он. Самое главное - он начал посвящать ей стихи. Впервые после встречи с Брик в его поэзии появилась другая женщина.
Брики занервничали, ведь они теряли своего кормильца. Сестра регулярно докладывала Лиле о том, что с поэтом происходит. Маяковский рвался обратно в Париж, он горел этой любовью, но осенью 1929 года ему внезапно отказали в визе. Такого раньше не случалось. Говорили, что к этому приложили руку друзья Бриков из ОГПУ - чекисты были с ними в хороших отношениях.
А вскоре Татьяна вышла замуж за француза, виконта дю Плесси. Маяковский узнал об этом не лично, а от Лили. Она получила письмо от сестры с этой новостью и припиской: "Только не говорите об этом Володе". Лиля поступила в своём стиле. Она специально прочитала письмо вслух, при Маяковском. Включая просьбу не говорить ему. А потом, глядя на раздавленного поэта, невинно добавила: "Ах. Какая жалость. Прочитала с разгону...".
Весна 1930 года выдалась для Маяковского болезненной. Привыкший к обожанию и шуму вокруг себя поэт, вдруг стал никому не нужен. Его пьеса "Баня" с треском провалилась, критики наперебой писали, что футурист "исписался".
Он пытался восстановить свою угасающую славу - организовал выставку "20 лет работы". Сам бегал по городу, доставал материалы, стоял на стремянке с молотком, развешивая плакаты. Но на открытие не пришел никто из видных коллег-писателей, никто из правительства. Только молодежь да комсомольцы. Луначарский, заглянувший туда, вспоминал: "Он был какой-то потухший, с запавшими глазами, голос у него был другой".
Брики очень вовремя уехали за границу. В эти дни рядом с Маяковским оказалась другая женщина - Вероника Полонская, молодая актриса МХАТа, жена известного артиста Михаила Яншина. "Норочка", как называл её сам поэт.
Их тайный роман был нервным и изматывающим. Маяковский, чувствуя, что земля уходит из-под ног, цеплялся за неё как за спасательный круг. Он требовал невозможного: чтобы она немедленно бросила мужа, ушла из театра и переехала к нему в комнату на Лубянку. "Я не могу так больше, я не пущу тебя на репетицию! Там твой муж!" - кричал он, теряя самообладание.
Последняя встреча Норочки и Маяковского произошла утром 14 апреля 1930 года. Полонская приехала к нему на Лубянку. Разговор снова пошёл по кругу, до скрежета зубовного похожий на все предыдущие. Маяковский запер дверь своей квартиры, спрятал ключ в карман и потребовал, чтобы она поклялась уволиться из театра, прямо сейчас.
Вероника испугалась этого напора. Она объясняла поэту, что любит его, но не может бросить театр, что у неё сегодня важная репетиция с Немировичем-Данченко, что с мужем надо объясниться по-человечески. Маяковский сник. Он открыл дверь, но провожать её не пошел. "Ладно, девочка моя, иди..." - глухо сказал он. И спросил напоследок: "У тебя есть деньги на такси?". Денег у неё не было. Он дал ей двадцать рублей.
Полонская вышла из квартиры, прошла несколько шагов - и в этот момент в квартире раздался выстрел. Она заметалась, бросилась назад. В комнате ещё висело облачко дыма. Маяковский лежал на ковре, раскинув руки. На груди расплывалось крошечное красное пятнышко. Он был ещё жив, смотрел на неё открытыми глазами, пытался приподнять голову, словно хотел что-то сказать, но взгляд уже стекленел.
Вероника вызвала "скорую" и выбежала её встречать, но врачи, зайдя в квартиру, сказали ей только одно слово: "Поздно". Потрясенная Полонская поехала... в театр. Она вошла в репетиционный зал и сказала режиссеру: "Я опоздала, извините. Только что погиб Маяковский". И начала репетировать, будто бы ничего не произошло.
На столе в комнате осталась записка, написанная за два дня до выстрела. В ней Владимир Маяковский просил никого не винить. И подвел итог своей жизни знаменитыми строками: "Любовная лодка разбилась о быт".
В этой же записке он перечислил наследников. "Товарищ правительство, моя семья - это Лиля Брик, мама, сёстры и Вероника Витольдовна Полонская", - написал Маяковский.
Лиля Брик, узнав о трагедии за границей, отреагировала с пугающим спокойствием: "Я знала, что это случится. Он уже пробовал, но была осечка". А потом добавила, думая в первую очередь о себе: "Жалко не за него, а за себя. Никто так любить не будет, как любил Володик".
Они с Осей спешно вернулись в Москву. И тут началась битва за память и наследство, в которой живому человеку места уже не было.
Лиля Юрьевна Брик мгновенно вошла в роль главной и единственной "вдовы" поэта. Она была безутешна, но деятельна.
Вероника Полонская, та самая "девочка", которой Маяковский дал 20 рублей на такси и которую вписал в свою семью, оказалась лишней. Брики настоятельно посоветовали ей не появляться на похоронах: мол, это вызовет ненужные толки, родственники считают вас виновницей его гибели. Нора, раздавленная чувством вины, к ним прислушалась. На прощание с поэтом она не пошла.
Вскоре Полонскую вызвали к чиновнику по фамилии Шибайло. Разговор был довольно циничным. Ей намекнули, что у советского классика "вдова" должна быть одна, монументальная, а не гарем из актрис. На наследство рассчитывать не стоит. "А хотите путевку куда-нибудь?" - вдруг предложил чиновник, видя её растерянность. Вот такой была цена её места во всей этой истории. Путевка на курорт в обмен на забвение.
Главная битва за деньги и авторские права поэта разгорелась между Лилей и родными сестрами Маяковского. Лиля в этой битве победила: ей досталась половина авторских прав. Мать и сестры поэта были вынуждены делить вторую половину на троих.
Но Лиля понимала: чтобы выжить в 30-е годы, мало быть наследницей, нужно быть хранительницей памяти. В 1935 году она написала письмо Сталину, жалуясь, что память великого поэта предают забвению. Сталин начертал на письме знаменитую резолюцию: "Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи". С тех пор его стихотворения учат в школах и именно с тех пор его считают гениальным классиком.
Этим росчерком он не только канонизировал Маяковского, но и дал пожизненную защиту для Лили Брик. Когда в 1936 году арестовали её очередного мужа, генерала Примакова, Сталин лично вычеркнул её фамилию из расстрельных списков: "Жену Маяковского трогать нельзя".
Сестра поэта, Людмила, отомстила Брикам по-своему. Она добилась закрытия музея-квартиры в Гендриковом переулке, где они когда-то жили втроем. Людмила утверждала, что нечего водить экскурсии в этот вертеп. Взамен она открыла музей на Лубянке - там, где Владимир жил один и где ушёл из жизни. Этим музеем она заправляла сама, старательно вымарывая имя Лили из биографии брата.
Судьбы двух женщин, названных в последней записке поэта "семьей", разошлись полярно. Вероника Полонская прожила долгую и трудную жизнь. Она вышла замуж, её мужа репрессировали. Потом был ещё один брак, бедность, работа в театре за копейки. Её сын много лет не знал правды, и только вернувшись со школьной экскурсии по квартире Маяковского, спросил: "Мама, правда, что Маяковский погиб из-за Лили Брик?". Вероника ответила: "Нет. Скорее из-за меня". Свой век она доживала в Доме ветеранов сцены, получая крошечную пенсию, в повышении которой ей отказали, несмотря на ту самую записку Маяковского.
А Лиля Брик жила в роскоши до глубокой старости. Она снова вышла замуж, отбив мужа у собственной подруги, и даже эта подруга признавала её магическое обаяние. Лиля ушла из жизни добровольно, в 86 лет, не желая быть ни для кого обузой.
Она повторила поступок своего "Щена", доказав, что лодка действительно разбивается о быт. Как говорят - "инцидент исперчен".
Дорогие читатели, спасибо за внимание. Была проделана большая работа, поэтому буду искренне благодарен Вам за лайки и комментарии.