В журнале «Нива», выходившем со второй половины XIX века, рассказывали о разных народах, населяющих Россию, но прежде всего, конечно, о самих русских. Была, например, такая не очень регулярная рубрика: «Русские типы» — где показывали и рассказывали о каких-нибудь распространённых явлениях русской жизни, профессиях и тому подобном.
О типичном сложнее всего рассказывать современникам (мол, чего говорить, все и так знают!) — и интереснее всего узнавать потомкам.
Им тогда, в позапрошлом веке, было скучно рассказывать о факельщиках или сбитенщиках? — а мы теперь даже и не очень понимаем, кто это такие!
Так давайте же узнаем.
Или мы всё так же ленивы и нелюбопытны?
Русские типы
Балалаечник
Первобытный музыкальный инструмент нашей деревни — балалайка — совсем уступила место визгливой, резкой и расцвеченной безвкусно и аляповато золочёными бумажками гармонике, которою непременно заводится на деревне каждый сельский франт, каждый веселящийся или сколько нибудь состоятельный парень. Однообразное треньканье балалайки тоже нельзя назвать разнообразным и выразительным, но в игре на ней есть своя оригинальность и своеобразность, в которой иные достигали значительного искусства. Рисунок наш и изображает такого сельского искусника-балалаечника, где нибудь ещё в глуши, в стороне от железных дорог и трактирных органов.
Богомолец
Рисунок представляет одну из сцен, столь частых в Москве, богатой православною святыней. Богомольцы, совершившие быть может далёкий тысячевёрстный путь, добрались, наконец, до стен Московского Кремля. Посетив храм Василия Блаженного и поклонившись его святыне, они остановились на ступеньках этого храма и всматриваются в окружающие их здания. Высокий седовласый богомолец, вероятно уже бывавший в Москве, что-то толкует остальным, лица которых, смотря по особенностям каждого, выражают и удивление, и любопытство и чувство благоговения.
Букинист
— За такую книгу 30 копеек? Да у Вольфа или у Исакова меньше как за 2 рубля 50 не получите.
Бурлак
В жаркий, палящий день на Волгу надвигаются чёрные тучи. Притомившиеся бурлаки развалились и крепко спят на мягком, горячем песке...
Большими партиями, ежегодно, со вскрытием рек шли они, судорабочие бурлаки, в низовые волжские губернии с лямками для подъёма судов бечевою. Теперь баржевик совсем почти устранил это зрелище и тянет громадные баржи уже не толпа крестьян, не падающие и спотыкающиеся кони, а сильный пароход, волнуя шумящие волны нашей великой реки.
Бурлаки обыкновенно составляют артель. Старший называется водолив, затем лоцман, правящий судном, передовой на лямке и двое косных к хвосту, которые обязаны лазить на мачты, а при тяге ссаживать бичеву. Коренные взятые на весь путь и добавочные, взятые временно, где понадобятся, без сроку и задатков.
Дворник
Если вы, читатель, принадлежите к более или менее счастливым обитателям Петербурга, то при взгляде на прилагаемый рисунок вы едва ли потребуете каких-либо комментарий. «К вашей чести-с!» слышится вам в каждой черте примелькавшегося лица: «сегодня 1-ое число. Прикажете получить?»
Для иногородных читателей мы должны пояснить, что это fac totum петербуржца, имеющего хоть какую-нибудь временную или постоянную оседлость. Нужно ли вам найдти квартиру вашего знакомого, вы звоните у ворот указанного вам дома — и на звонок вам является эта личность, с бородкой или без оной, в красной рубахе с белым передником, в высоких сапогах, не редко с тою же расчётной книжкой в руках и чаще с метлой или вязанкою дров. Нужно ли вам записать ваш паспорт на выезд за город или с квартиры на квартиру — вы обращаетесь к дворнику. Пересяк ли источник воды в вашей квартире — опять дворника за бока. Нужно ли вам сложить дрова, перенести вашу мебель и тому подобное — всё он — неизбежный — необходимый. За то и на его улице праздник, когда наступают праздники Святой, Рождества и Масляницы. Тут он оправляется по квартирам обывателей его дома и сбирает с них обычную дань, зная что на праздниках его встретят приветнее, чем в обычное 1-ое число, когда он является к вашей чести за квартирною платою.
Знахарка
Знают все в окрестности тётку Егориху. Пользует она от порчи, от глаза. Заговор ли отчинить, порчу ли снять, при порубах и порезах кровь ли остановить — все деревенские к тётке Егорихе идут и от неё пользу получают. Добрая слава ходила про неё по деревням и любили её и честили великим почётом. От всяких болезней она пользует — и всё с крестом и с молитвою — травами и кореньями, и ходит и собирает их по полю, как и нарисовал её наш художник. Любили её за то, что она не корыстная — за леченье подарят её — возьмёт с благодарностью, а сама никогда не спросит. Знали про неё и то, что много тайной милостыни раздаёт она и добра творит много.
В таких, довольно симпатичных, чертах представляется народу знахарка, в таких же чертах изображена она и знатоком народного быта, известным писателем П.И. Мельниковым. Несомненно одно, что от наговоров её практического вреда не особенно много и что кое что она по опыту наверное таки знает и вероятно помогает действительно болящим во многих случаях. А народная фантазия уже разумеется это преувеличивает и придёт ей то, чего знахарка и иметь не может.
Колдун
Таинственная и глубокая вера в силу колдовства с незапамятных времён присуща была русскому человеку — так ещё во времена первобытной Руси кудесники и чародеи играли уже важную роль в народной жизни, являясь иногда, в критические моменты даже вожаками и советниками. Их слушались даже и князья и они надолго утвердили своё влияние не только в избе крестьянина но и в палатах бояр и царей. До самого конца XVI века не прекращаются беспрерывные опасения самых высокопоставленных личностей, чтобы не вынули их следу, чтобы их не оклеветали и не испортили и только с эпохи Петра Великого высшее русское общество мало по малу отшатнулось от своих суеверий и для него потеряли всякую прелесть и приворотный корень и нашёптанная вода, и разнообразные амулеты волшебного снадобья.
Чтобы прослыть колдунами иные старалися вести странную, таинственную, необычную жизнь; спать днём а ночью бодрствовать, не чесать ни бороды, ни волос, говорить обиняками и постоянно нашёптывать что-то про себя. Лечение же болезней самого разнообразного характера, указание краденых лошадей и разные заговоры покоряют влиянию колдуна окрестное население. Чтобы достигнуть цели, деревенский колдун иногда выкидывает замысловатую проделку — так, в ожидании свадебного поезда берёт жир или кровь какого нибудь хищного животного, преимущественно волка или медведя и намазывает ими камни, которые и разбрасывает поперёк дороги. Лошади, обладающие как известно очень острым обонянием, тотчас же чуют запах зверя и начинают упираться или беситься. Эффект иногда выходит сильный. Молодые и поезжане поражены страхом и предчувствием чего-то недоброго; все ахают и охают а сам старик-колдун в тихомолку подсмеивается.
Коновал
Вот тип совсем почти исчезающий с лица русской земли и повсюду заменяющийся лицом называемым трудно произносимым для народа именем «ветеринара». Таким образом изображение столь знакомого каждому деревенскому жителю типа, помещённое здесь, должно стать историческим. Кожаный пояс и сумка и ремень с принадлежностями — мазями и инструментами — его мастерства и с традиционным из меди изображением коня — вот что отличает специально наружно коновала от лиц других профессий. Принято вообще думать, что это просто обманщики и эксплуататоры народного невежества, однако это, быть может, не верно. Хотя конечно между ними были и шарлатаны, но многие из них долговременной практикой несомненно усвоивали себе некоторые познания и приёмы в излечении лошадей и скота, которые приносили и пользу, особенно в болезнях скота обычных и несложных. Коновалы иногда считались и знахарями и пользовались своим значением в этом смысле для зарабатывания денег. Теперь время их несомненно прошло и довольно редко где нибудь можно встретить эту фигуру, столь удачно вышедшую на нашем рисунке.
Конокрад
Скотина для хлебопашца — те же руки... Кто знает крестьянский быт, — тому известно — как лошадь да корова связались с судьбою, с жизнию крестьянской семьи... Пуще даже первая — и потерять коня для крестьянина дело слишком уж горькое, а под час даже непоправимое. Казалось, в виду этого, как всем поголовно не восстать против такого зла!.. а между прочим, по всей Руси, с исстари и по сие время, живёт себе это зло и живёт, и даже ничуть не уменьшается... Есть целые губернии, в которых конокрадство обратилось уже в привычный — хронический недуг, и против него выработались даже известные, чисто палиативные методы.
В местах степных, соседних с кочевыми народами (как например, степные губернии между Уралом и Волгою), конокрадство держится ещё на степени простого воровства, не организовавшегося ещё во что-то правильное, цельное, как в других полосах России, где оно сложилось настолько систематично и прочно, что действительно оказываются бессильными против зла те средства, которые находятся в руках крестьянских общин.
Крестьянин не может так беречь и запирать своего рабочего коня как берегут его горожане... Ещё в зимнее время, когда за лето припасён корм для скота, — крестьянин держит свою лошадь в сарае, или в каком-нибудь загоне, откуда не так легко свести её лихому человеку. — Летом же приходится отгонять табун подальше, часто версты за две от жилья, — и поручать его призору малолетних детей, так как взрослым тоже нужен отдых для завтрашней тяжёлой работы... Это обыкновенно называется отгонять лошадей «в ночное». Этим-то «ночным» под покровом темноты и пользуются конокрады для своих торговых операций.
Да и кроме «ночного» — днём, во время полуденного отдыха, на каждом шагу представляется возможность украсть лошадь-другую; ни какого труда, ни удали тут не требуется... Вся задача конокрада состоит в том, чтобы скрыть концы — сбыть украденное; и вот тут-то и помогает ему та тёмная организация, деятели которой находятся в той же страдающей среде, и нельзя сказать чтобы очень заботились об сохранении своего инкогнито... Эта беззастенчивость антрепренёров конокрадства доходит до самого возмутительного цинизма... Все знают хорошо главных коноводов дела, и ни у кого не поднимается рука на них; всяк свою голову бережёт — и низко кланяется крестьянин при встрече с каким-нибудь известным Яшкой беспалым или Ильёй Савичем, кабатчиком села «Худословского».
Пропившиеся до нищеты бесшабашные головы, наёмные пастухи, весь этот тёмный люд состоит на посильной службе у подобного Ильи Савича, — а сам Илья Савич ни гу-гу... живёт себе тихо, привольно, перед начальством на всяком деле правый, потому что ловко ведёт своё дело и придраться не к чему, разве только к тому, что богатеет уж как-то слишком скоро; да и на этот предмет у него есть какое-нибудь дело или торговля, так больше для видимости... Ну и всё для него лично обстоит благополучно...
Разыскивать крестьянину сведённого коня некогда, время рабочее не терпит... а тут надо — пешком идти по следу, из одной деревни в другую, расспрашивать, наводить справки, в стан давать знать, в город жаловаться... за чем?! когда это гораздо корочем можно сделать... И вот идёт горемыка на поклон к седому, почтенному Илье Савичу...
— Помоги, отец родной, выручи! а я, значит, как могу... — мрачно говорит пришедший, а в ноги на всякий случай кланяется...
— Погадать что ли!..
— Да уж как знаешь, а я, значит...
— Какой масти?..
— Бурой, батюшка, бурой... левая задняя белоножка, ухо эдак-то вот подсечено, а хвостом жидка... был это у ней зуд, так вычесала надо полагать... — спешит выложить горемыка.
— Приходи завтра, об эту пору, и того, брат, трёшницу приноси. Я погляжу!..
— Кормилец ты наш, да где нам эдакие деньги, по нынешнему времени, взять? больно дорого! возьми рубль!..
— Два дашь?..
Сходятся наконец на рубле с полтиной, и идёт горемыка куда-нибудь обождать завтрашнего.
На другой день снова приходит к Илье Савичу.
— Ну, так как же, батюшка?
— А сходи ты к болоту, у кривой берёзы, там, ребята сказывали, пасётся твой бурый.. — говорит Илья Савич.
Спешит бедняга на указанное место, где действительно находит своего бурого — понуро стоящего у дерева на привязи, истомлённого длинным перегоном без отдыха, ещё издали радостным ржанием приветствующего своего законного хозяина.
Попасться с поличным, прямо на месте преступления, конокраду приходится очень редко... Летом это почти невозможно: крестьянин узнаёт о потере коня большею частью поздно, — когда похититель успел уже довольно далеко отъехать от места покражи, и даже сбыть коня в другие и третьи руки... Зато уже если и попадётся какой-нибудь неловкий вор, большею частью новичок, то ему приходится уже очень плохо... Натерпевшиеся в волю, озлобленные крестьяне на пойманном вымещают всё что у них накипело на сердце: и в стан привозится совершенно избитый, часто искалеченный несчастный, которого надо отправлять уже не в тюрьму, а прямо в больницу... Но зато удалось как-нибудь отделаться вору, он снова появляется на месте своих операций. Он может смело рассчитывать на самый, хотя и не радушный, зато почтительный приём... ему и поклонятся пониже, а в кабаке поднесут первую чарку... даже девки в хороводе окажут ему своё внимание, радея о безопасности своей скотинки... Всякий думает «авось либо меня не тронет»?! И конокрад отлично пользуется этим положением, только зло косится на тех, кто особенно усердно тузим его, во время первой неудачи...
— А помнишь, брат, как ты меня, того, по загривку гладил? — спрашивает Яшка беспалый какого-нибудь парня.
— Я-то?! что ты, голубчик! я легонько... — робеет бедняга.
— Легонько... как же!.. Ну погоди!..
— Зачем, Яков Петрович, старое вспоминать? не надо — грех!
— Хе, хе!.. Ладно, брат. Ладно, родимые, ладно!.. — бахвалится Яшка беспалый. — Я вот вам теперь всё припомню, всё... Погодите!
— Хоть бы бы сдох, проклятый, скорее! — каждый желает ему в душе, но высказать своих пожеланий вслух не решается.
И над злополучною местностью водворяется временно что-то очень похожее на панику.
Случалось иногда, что долготерпение наконец истощалось, робость крестьян перед известными конокрадами уступала место отчаянной решимости — и вот узнают, что Яшку беспалого, или кого-нибудь из его сотоварищей, нашли в овраге с проломленным черепом... Производится следствие, розыски, виновных не оказывается, да до них, впрочем, очень-то усердно и не добираются. Крестьяне поднимают головы, смотрят веселей, прочие конокрады призатихают на время. А там, на место погибшего является новая бесшабашная голова, пожалуй, что ещё удалее своего предшественника, — и опять начинают исчезать из табунов бурки да сивки, опять со всех концов тянутся горемыки на поклон седому кабатчику села Худославского, Илье Савичу.
Купец-лабазник
— Торгуем по маненьку, на капиталы покойных родителев...
Прожившийся купчик
— Н-да-с, пожили!.. Тятенька покойный поллимончика оставили... пятьсот, значит, тысящей... Протёрли мы им глазки-то!.. Но где-б в текущую минуту достать некоторый куш... Не говорю уже о тысящах, а так-бы, например, хоть... два двугривенных.
Лавочник-ярославец
— Мы Ярославцы больше по мелочной, да по зеленной части...
Ледокол
Уже с начала ноября на Неве из Ладожского озера плывут глыбы ещё не толстого льда, по милости которых приходится, разводя и наводя мосты, прерывать сношения с заречными гостями города. Около 13 ноября Нева становится иногда чисто, иногда же очень не гладко, причём льдины, массами столкнувшись друг с дружской, перпендикулярно выдающимися пирамидами покрывают скованную реку.
По прошествии пяти-шести дней при сильных морозах кладутся через Неву мостки, для сокращения пути пешеходам, в скором времени уже и легковым извощикам позволяют переезжать по Неве, а когда лёд окрепнет, потянутся с утра до вечера по реке тысячи подвод с дровами, дичью и с другими деревенскими товарами, которыми окрестные жители, за весьма высокие цены, делятся с горожанами. К тому времени по всем трактам можно видеть мужиков, которые, покончив полевые работы, тащутся, кто с клячонкой на санях, кто на дровнях, а кто и на своих на двоих в Петербург — заработать кусок хлеба и лишний грош на покрытие недоимки.
Придёт мужичок другой с сынишкой, с лошадкой откуда-нибудь из далека и наймётся к какому-нибудь подрядчику в ледоколы, а лёд тем временем крепнет да толстеет.
Откупит подрядчик у Думы место, нагонит народу, и станут они с рассвета до вечера ломами рубить и колоть зимнюю одежду красавицы Невы.
Много вырубят они кабанов, много повывезут, и не один раз придётся сынишке Сеньке подвозить кабанов с Невы куда-нибудь в средину города. И не мудрено, что, взвалив с помощью отца кабан на сани, Сенька прикурнёт на нём и задумается о своей деревушке, о родной семье и сестрёнке Машке... И трудно ему в Питере, да что делать, надо батьке помочь...
Встряхнёт Сеня своей кудрявой головёнкой, надвинет на глаза шапку, хлыснёт свою Пегашку и поедет шажком сваливать кабан у ледника.
Вырубка льда и снабжение им Петербурга играет во многих отношениях довольно важную роль. В Петербурге считается по последней переписи около 20 тысяч домов, именно 19 432 дома; кладя круглым числом столько же ледников, на наполнение их потребуется 484 800 кабанов, то есть около полумильона, считая по 25 кабанов на каждый. Если считать кабан по 20 копеек, то это составит 96 900 рублей, то есть почти сто тысяч.
Но исключая вырубки и колонья льда, Нева доставляет ещё много других выгод и удовольствий. Какую выгоду например приносит хозяевам так называемые катки, на которых с утра до вечера можно видеть сотни конькобежцев. Или возьмём теперь места, на которых устраиваются рысистые беги. Но вот пришли праздники, святки, масляница — и с севера по Ладожскому озеру и по Неве приехали к нам Самоеды с семействами, юртами и оленями, пользуясь плотным льдом, покатать нашу публику на быстрых оленях.
И кажется как-то странным, что на юге в Крыму, чтобы свертеть мороженое, надо посылать татарина за большие деньги на горы в ущелья за мешком снега, а лёд производить искуственно, платя за машины по 25 тысяч франков. И всё это происходит у нас же в России, где на севере более полугода моря и реки окованы льдом. И странно слышать и знать, что целые корабли, нагруженные льдом, переплывают Атлантический океан из Америки в Италию и ведут торговлю на миллионы долларов, когда одна Нева уносит льду на целые мильярды.
На рисунке изображены ледоколы за работой на Неве.
Маляр
В летнее время, когда фешенебельное и зажиточное население Петербурга оставляет столицу, выбираясь на острова, в Петергоф, Царское, Павловск, на воды, заграницу — громадные дома быстро пустеют и принимают какой-то жалкий, болезненный вид; стены их местами облуплены, заставлены лесами или подмостками; отовсюду летит извёстка и пыль; окна закрашены белою краскою; — словом, Петербург чистится, белится, прихарашивается, делает свой тоалет. Наступает раздолье тому люду, который занимается реставрацией наших жилищ после разрушительного влияния морозов, дождей и снегов, — настаёт самый развал малярных работ. Куда ни пойдёте, всюду попадается маляр стоя на подмостках, лепясь у карниза, сидя на доске подвешенной на верёвках, — чаще же всего так, как он изображён на прилагаемом рисунке господина Васнецова. Это маляр, отправляющийся на работу во всеоружии своего ремесла, с длинными помазками вместо ружья на плече, и вместо каски с ведёрком и торчащими из него словно султан кистями; взглядитесь, как балансирует этот чернорабочий одного из изящнейших искусств, боясь уронить драгоценную ношу, и вне этой единственной заботы какая полнейшая апатия господствует в чертах его худощавого, болезненного лица! Да, ремесло это, подобно многим сопряжённым с употреблением химических продуктов, тяжело отзывается на здоровьи; постоянное вдыхание так называемых стенных корпусных красок обусловливает различные расстройства в организме.
Так, от свинцовых и медных красок (каковы крон, сурик, свинцовые белила, яр-медянка) делается свинцовая и медная колика, отвердение желудка с острою болью, судорги и тому подобное. От мышьяковых (жёлтый опермент, красный реальгар) происходит слюнотечение, судороги в горле, тоска, обмороки. Ртутные краски (скарлет, киноварь) производят отделение слюни, жжение и сжимание горла и общую нечувствительность, сопровождаемую конвульсиями; а красивейшая из голубых красок — кобальт причиняет упадок сил и общее худосочие.
Прибавьте — ко всем этим отравам — едва ли не меньшее влияние сырого болотного воздуха, со всеми испарениями большого города, — и вам станет понятен унылый, однообразный напев маляра, который покачивается на своей доске под самой крышей, прилежно помахивая кистью... Это уединение и некоторая принуждённость позы во время работы также кладут свой отпечаток на общую физиогномию рабочего, которая так типично передана бойким карандашом господина Васнецова.
Меняла
Кому незнаком тип этого тихого, делового, спокойного человека, с сухим, резким и холодным выражением, всегда безбородого, лица. Меняльное дело у нас почти всецело перешло в его руки, в руки особой секты раскольничьей, так называемых «белых голубей», известных своею страстью к стяжанию, заменившей им другие. Эта замечательная секта, из всех самая вредная, распространители которой у нас всегда подвергались строгой каре закона. Их ссылали — однажды, во время войны с Англичанами, на Аландские острова, в Кексгольм — в крепость, многих разослали по кавказским крепостям. До того времени «белые голуби» были поселены на Кавказе вместе с молоканами и другими сектаторами, где занимались булочным мастерством и торговлей красным товаром. Многие ушли в Болгарию и Румынию и устроились там, занимаясь извозным промыслом.
У «белых голубей» есть и свой «бог», действовавший в середине XVIII века, известный Кондратий Селиванов. Человек несомненно убеждённый и сильный, побуждаемый искренним отвращением к греховному житию секты, в которой он был — секты «хлыстов», он ударился в другую крайность и уродство. Вышел он с Дона и с разными приключениями и опасностями от своих бывших единотолков, затей его преследователей, шёл, пользуясь везде успехом и производя сильное впечатление — на Тулу и Тамбов, где и был пойман властями. Селиванов был пытан и перевезён в Тамбов, и здесь на площади бит кнутом. Окровавленную рубашку его выпросили себе последователи его учения и хранили как святыню. Скованного отправили его в Сибирь, в Иркутск, откуда хотели выкупить его приверженцы, но он бежать сам не захотел, найдя этот способ недостойным.
С восшествием на престол Императора Павла I между членами этой секты началось сильное волнение, вследствие чего решено было Селиванова перевезти в Петербург и посадить в дом умалишённых; в царствование же Императора I был он в 1802 году отдан на поручительство.
После этого 18 лет прожил он на свободе, окружённый почестями последователей и уважением, которое всем внушала его безупречная жизнь, глубокая старость и обаятельный ум; хотя неграмотный, он проповедовал мало, говорил не складно, тихим голосом. Помещён он был в Москве прекрасно в доме богача Солодовникова. Сотни людей являлись к нему на поклонение.
Но в 1820 году правительство, в виду крайне вредной деятельности секты, решилось пресечь зло. Селиванова под строгой тайной увезли в Спасо-Евфимиев монастырь, в Суздаль и там в 1832 году он и умер. Смерти его, впрочем, не верили его последователи и считали скрывающимся в Иркутске. С Иркутской горы по мнению «белых голубей» придёт их батюшко бог. «Ждут его всяко времячко по суду — глаголу небесному, обогреть сердце их нутренно».
При всей вредоносности действий секты — следование обрядам православной церкви и усердие к ней с давних времён считается у них обязательных. «Белые голуби» собираются на свои моления в теже праздничные дни, которые установлены православной церковью. Ныне сущность этого учения коренным образом изменяется, фанатизм слабеет и сама секта уже видоизменилась, а потому и прежнее отношение к ней власти также переменилось и преследуются только «распространители» в прежнем вредном смысле.
Монахиня
Тип монахини схвачен здесь так же верно и метко, как и другие типы Панова. Кто не видел этих смиренно проходящих среди шумной толпы сборщиц «На украшение святой обители», которым с такою охотою наш народ, любящий благолепие своих святых храмов, жертвует трудовые гроши.
Нищий
Крестьянская женщина с ребёнком в руках, завёрнутым в грязное тряпьё, с пятилетней босоногой девчонкой, цепляющейся за мамкин сарафан; два слепых, которых ведёт мальчик; перекинутые через плечо заплатанные холщовые сумы; бедная сельская обстановка: соломенные крыши, ветхие крылечки и бедные люди — всё это, читатель, вы видите на приложенных рисунках, всё это вам давно знакомо.
Лишний ломоть пирога, яйцо, краюшка хлеба, лишняя копейка перепадает в нищенскую суму, от которой, говорит русская пословица, «не уйдёшь». Едва раздастся под окном жалобное причитанье: «Будьте, отцы, милостивы: сотворите святую милостыньку, поминаючи родителей во царствии небесном!» как протягивается рука крестящегося дателя. В редких случаях услышит деревенский нищий в ответ на свои просящие слова короткое и как бы робкое: «Не прогневайся!»
Мало ли что заставляет в крестьянском быту стать нищим... Причин так много, что их можно наметить лишь в общих, главных чертах. Часто случай, играющий такую видную роль в деревенской жизни: какой-нибудь пожар, неурожай и тому подобное разоряет в конец или временно заставляет надеть суму; важное место в ряду причин занимает также личная воля человека, дурные склонности, привычки, выработанные предшествовавшими обстоятельствами.
Едва ли не самым страшным бедствием, пускающим по миру десятки и сотни тысяч людей, надо считать пожары. В несметной толпе нищих всякого разбора бродящих по городам и главное, по русским сёлам, закинутым в самую глушь, погорельцы составляют самый значительный процент. Вот как описывает Максимов эту, до сих пор почти неизбежную, беду русских крестьян в своей «Бродячей Руси».
«Дул ветер в лазейку овина, на яму, где горят сухие дрова, выбивал из них и крутил наверх крупные искры. Одна крупная пролетела сквозь решетины потолка, на которых разостлан сухой хлеб, зажгла солому. А в плохо притворённое окно «садила» опять влетел ветер и раздул тлевшее место; занялся хлеб и решетины. Перепуганные мужики не сладили с огнём и ветром: вырвал он головешку и вонзил в первую соломенную крышу жилья, да так, что никто того и не приметил, слизнул огненным языком эту избу, а там загорелась и соседняя и ещё третья в другом порядке, да так вся деревня под ряд. Кричат на пожаре все, что есть мочи, бегают от избы к избе, словно опоеные, наталкиваясь и сшибая с ног ребят и баб, обходящих избы с образом «неопалимой купины», который на такие случаи имеется во всякой деревне...
Взошло солнышко, засиял светленький денёк, осветилась дорога и на ней большая толпа задымленных, немытых, в рваных армяках погорельцев.
— Какие такие? — Из Дубцов. — Когда погорели-то? — Да вот день ходим — примите Христа ради. — Спаси тебя Бог на святой твоей милостинке!..
Подали мы и этим людям, этим осенним встречным спутникам, в том убеждении, что уж если они случайно погорели, то у них сгорело всё, что было из пасеного и копленого. Дому у них ничего не осталось. Иной без шапки выскочил и в торопях не успел захватить армячишка; так и остался. Другой в лаптях на одной ноге, а ребята все в одних рубашонках. И сколько было в деревне жителей, все вот они на лицо, все вышли на большую дорогу.
— Не осталось ли кого? — Да дядя Митрий, ветхий человек. Искали его — не нашли. Глухой он был и на ногах не твёрдый: сгорел. — Ещё кого не забыли-ли? — Антон не пошёл: у него зять богатый — приютил Федосей, сам мужик денежный, пошёл к кому вздумал. А остальные все здесь в куче, все здесь...»
Такова судьба этих бедных людей. Но под словом «нищие» разумеются не одни погорельцы. Общая доля «бродячей Руси» — скитанье по улицам сёл, городов и богатых столиц, по всем торным путям между этими сёлами и городами.
Носильщик
Здесь русский художник переносит нас в знакомую родную среду и показывает тип, так всем нам хорошо знакомый и так верно схваченный. Тип этот особенно теперь должен примелькаться, осенью, при переездах с дачи в город, когда он, этот носильщик, идёт, покуривая свою трубочку, около возов, высоко нагруженных мебелью и всяким квартирным хламом.
Няня
Подруга дней моих суровых,
Голубка дряхлая моя!
Одна в глуши лесов сосновых
Давно, давно ты ждёшь меня.
Ты под окном своей светлицы
Горюешь, будто на часах,
И медлят поминутно спицы
В твоих наморщенных руках.
Глядишь в забытые вороты
На чёрный отдалённый путь:
Тоска, предчувствие, заботы
Теснят твою всечасно грудь...
Пушкин.
Огородник
Это не знаменитый некрасовский «огородник лихой...» Это — просто-на-просто мужичок-рязанец или ярославец... Он — добродушен, уступчив по натуре, любит поговорить, — и поговорить «краснО», — но вместе с тем по всему видно, что он «себе на уме» и не только сам не попадёт впросак, но при случае и всякого-другого «вокруг пальца обведёт и выведет», что называется... Плутовато-добродушная улыбка играет в его глазах. С самодовольною миной достаёт он табак из кисета; коротенькая глиняная трубочка на деревянном чубучке торчит в зубах огородника и уже готова зачадить едким махорочным дымком. Не спеша идёт мужичок между грядами и, может быть, мысленно «прикидывает», — на сколько Бог уродил в этом году капусты... Талантливый художник дал нам в своём «Огороднике» один из тех живых типов, какими так богата русская деревня и которые господину Богданову-Бельскому вообще очень удаются.
Оптик
Недавно скончавшийся талантливый художник иллюстратор И.С. Панов оставил после себя много рисованных им для нашего журнала русских типов. В нём жила горячая любовь к русской жизни, ко всему русскому и из этого свежего и неиссякаемого источника черпал он лучшие сови произведения. Настоящий рисунок так же меток и типичен, кк и все остальные — это старичок, странствующий оптик. Весь его магазин с ним. Он продаёт исподволь свой товар, заходит в квартиры и долго и серьёзно толкует с каким нибудь почтенным обывателем, какие более пригодны очки для ослабевшего зрения.
Пастух
Талантливый сотрудник наш с обычным мастерством воспроизводит перед нами самую заурядную, но типическую в своей неизменности сцену. На заре, перед восходом солнца, все избы полусонного села оглушаются пронзительною тягучею трелью. Хозяйки торопливо покидают кто постель, а кто и начатые уже дела и спешат к хлевам, выгоняя на паству бурёнушек, пегашек и прочих представительниц молочного хозяйства. На улице, посреди села, стоит поднявший всю эту тревогу пастух и крошечный подпасок, старательно подыгрывающий ему на своей миниатюрной свирели.
Переселенец
Кому из нас, ездя по русским большим дорогам, не случалось видеть с каким то особенным чувством, этот тянущийся бесконечно обоз переселенцев, с его крепкими конями, холщовыми навесами и выглядывающими из под навесов светлыми детскими личиками? Но то переселенцы имущие — они узнали от своих ходоков о землях в дальних степях и тянутся теперь туда, думая о новых местах - как-то им теперь поживётся и даст ли им Бог нового счастья?
Но есть и такие переселенцы, какие изображены на нашем рисунке. У них с собой всё, что они имеют. Они на новом месте, покинув свою неприветную землю, ждут разве только работы, возможности прожить на свете как нибудь. Тяжёлая нужда пригибает к груди их головы и думы их невеселы. Один мальчуган, не знающий забот и горя больших, беззаботно скачет, оседлав ветку, сорванную в лесу, не раздумывая какое его ждёт будущее.
Плотник
Говоря о прекрасном романе покойного П.И. Мельникова «В лесах», мы приводили эпизод, где выступает на сцену артель лесников с её своеобразным, особым устройством и правилами. Это чисто русское явление, которое у нас распространяется и на другие занятия. Составляются небольшие артели плотников, которые берут на себя постройку какого нибудь здания «на отряд». Артель обыкновенно выбирает себе старшего, или «хозяина», который и распоряжается работами, и затем заработки делят поровну. Отбиться от товарищей никто не смеет — артель тем и крепка, что у всех работа вровень держится, прогулов не допускается; артельному с чужанина взять за стороннюю работу помимо артели ничего нельзя. На нашем рисунке изображена небольшая плотничья артель за обедом. Рабочие натрудились, проголодались, с апетитом придвигаются, перекрестившись, к щам, и потом завалятся отдохнуть на часок от своей трудной работы.
Пономарь
— От юности моея не стяжал есмь разума остра. И великовозрастну сущу, необретеся ми места иного точию пономаря — еже в било звонити и кадило разжигати, имже образом пребываю и до сего дне.
Сельский почтальон
Если в каком бы то ни было деле, в смысле его усовершенствования, главнейшим считается упрощение и удешевление способа его выполнения, то с этой стороны сельская почта устроена самым лучшим способом, то есть самым простым и самым дешёвым.
Осуществляется этот лучший способ, например, так:
Собирается в селе сходка: нужно выбрать «ходока», бумаги носить по волости. Собралось мужиков много, говор идёт громкий.
— Ну, ребя, да как же, кого «ходоком»? — слышно, наконец, громкое слово старосты.
— Кого ходоком? Знамо, кого... Ягор, чай, самый што ни на есть ходок будет: мужик-сирота, нет у него никого...
— Ягор, знамо... — подсказывает кто-то.
Но вдруг раздаётся жаркая оппозиция и заглушает все голоса.
— Да что Ягор, Ягор... Ягор-то вон, вишь ты, без ног, чуть по избе-то ноги волочит... А то Яго-о-р!..
— Не горлань... погоди маленько... Чай про какого Ягора говорят...
— Про какого? — передразнивает кто-то.
— Про какого! Вестимо про Микифорова.
— Ан, вишь, нет...
Оказывается, в селе есть другой Егор-сирота и «с ногами», то есть способный ещё передвигаться с места на место.
Этого Егора и снаряжают ходоком: мужик он сирота, много-ли ему надо, будет он «ходить» и за это ему оба села будут давать пропитание «по силе возможностей», где краюху хлеба, а где пожалуй и щец похлебаешь.
Чего же дешевле этого?
Правда, Егор не боек на ходу, иной раз и заснёт дорогой где под деревцем, иной раз и грибов насбирает себе на обед, но всё таки как-нибудь доберётся же с сумкой до места, если, впрочем, не забудет её где-нибудь под деревом по старости своих лет.
Положим, сельская почта должна бы быть хоть немного поживее и поаккуратнее. Но сельскую почту что же винить: газеты, вон, сообщают, что письма у начальников железнодорожных станций лежат по месяцам.
— Что же это вы делаете! — восклицают, например, неопытные люди при виде этих писем.
Но начальник станции справедливо замечает.
— Сам что ли я их буду разносить?
Чувствует слушающий такой ответ, что начальник станции невиноват, но кто же виноват? Виноват кто-то другой, но кто именно — неизвестно. Вероятно вот этот самый Егор, что представлен на нашем рисунке.
— Егор, ведь это ты... сонный, ленивый... Это ты виноват, что письма лежат целыми грудами на станции железной дороги.
— А-ась, — медленно произносит Егор, не понимая, о чём его спрашивают — и лезет в свою сумку, чтоб достать корку сухого хлеба «пожевать»..
— Вон на тебя жалуются, говорят ты виноват.
— Виноват, батюшка, я виноват: никак вот не могу умереть... Прошу, прошу Господа Бога, всё по мою душеньку не посылает.
Оказывается, что Егор хоть и виноват, в медленности, но медленность тут, как видит читатель, другого рода.
Виноват, следовательно, кто-то другой. Но кто — этого так нам и не дано знать.
Продавец лубков
Не правда-ли, какой знакомый каждому тип этого юного продавца любимых народных, так называемых «лубочных» картин, пёстрых и своеобразных, которыми набит его ящик и которые развешаны на шнурках кругом ящика и даже иногда на груди продавца. Наше народное творчество имеет свои излюбленные темы и своих героев, которых воспроизводит в бесчисленных оттисках по всей России. Нельзя найти избу, хотя бы самую бедную или постоялый двор, где бы по стенам и в крышках сундуков не были бы везде расклеены такие картинки, какие так бойко распродаёт мальчик, талантливо изображённый нашим художником. На улицах, на ярмарках, по деревням — везде увидишь таких продавцов с их ходким товаром.
Продавец тёмного товара
— Золотые часики по случаю... купите: цена не высокая...
Продавец белого хлеба
Жарко... Июль. Солнце палит во всю. Широкая матушка-Волга совсем притихла. Золотистою зыбью нежится она под солнечными лучами и как-то нехотя, лениво катит вдаль свои волны. То и дело пропыхтит буксир, таща целый караван барок за собой, и, прорезав зеркальную гладь реки, оставит мимолётный след в виде маленького волнения, закачаются судёнышки или лодочки, стоящие у берегов, и снова всё стихнет. Изредка огласит всю реку густой и резкий гудок великана-парохода, возвещающий о близости пристани. Давно уже ждёт этого гудка мальчуган с огромной корзиной в руках. Издали уже, завидев пароход, не удержавшись, показывает он свой товар. Чует он, что всё разберут у него до последней булки чудовые рабочие, а то и пассажиры-мужички, — и нипочём ему, ни что голову ему печёт, ни что ноги точно поджаривает раскалённая земля... Мать наказала ему продать побольше, а он, наверно, продаст всё... И слава Богу!..
Пряха
Тёмная глухая ночь в занесённой снегом деревеньке. За окошками воем мятель, а она сидит и всю ночь прядёт, быть может поджидая мужа, прислушивается не зазвенит ли колокольчик среди воя мятели - и сердце болит у неё. Что с ним? Не заплутался ли он в экую погоду? Перед ней проносится и прошлое её и думы о будущем: она ещё молода, - жизнь впереди... Что то будет?.. Народная песня поэтически и образно говорит о пряхе:
За окошком роща
Всю ночь прошумела,
А я молоденька
Всю ночку пропряла.
Эту тишину и спокойствие ночи и уединённой работы передаёт художник весьма удачно.
Деревенский разносчик
Теперь, с развитием железных дорог, когда торговцы и в отдалённые пункты могут привозить всякий товар, этот род развозной и разносной торговли «коробейничества» всё более и более упраздняется. Между тем на наших глазах ещё тип коробейника был очень распространён. Коробейник разъезжал и ходил по усадьбам, по сёлам и деревням. В усадьбах люди жили по долгу, не выезжая в город и потому накоплялись всегда надобности во всяких товарах, которыми удовлетворял коробейник. Приезд его в деревню всегда был целым событием. Кругом телеги толпились особенно молодые бабы, рассматривая ситцы, платки, бусы, иногда и мужик приглядывал новый кушак или расписной платок — пощеголять на базаре.
Эй Федосьюшки, Варварушки!
Отпирайте сундуки!
Выходите к нам, сударушки,
Выносите пятаки!
Вот на перком плане молодая баба уже купила яркую, алую ленту и любуется ею. Другая идёт, купивши пряник для малютки, который у неё на руках. Мужик у телеги смотрит кушаки и платки, развёртываемые торговцем... Лишь одни беззаботные детки мало интересуются приезжим. Им не нужно ни нарядов, ни кушаков. Они себе заняты своими играми, строют городки, которыми очень заинтересована, повидимому, крохотная девочка, остановившаяся со своей тележкой около группы маленьких строителей.
В нашей литературе есть прекрасная поэма «Коробейники» Н.А. Некрасова, где тип этот обрисован ярко и метко.
Разносчик-фруктовщик
У нас часто бывали помещаемы всевозможные городские и деревенские народные русские типы лиц самых разнообразных характеров, занятий и профессий — рисунки, принадлежащие лучшим нашим художникам. Нельзя не признать одним из удачнейших здесь помещаемый рисунок А. Лебедева. Кому не знаком этот торговец, стоящий у тротуара с лотком, на котором разложен привлекательно его свежий товар — ягоды, яблоки, груши. Не один мальчуган задумчиво остановится идя мимо и поглядывая на все эти прелести, на которые — к счастью впрочем для его здоровья — у него нет деньжонок, а то бы кажется он так и съел весь лоток...
Рыбак
Если бы кому вздумалось, оставив в стороне исключения, разделить охоту вообще на различные её отрасли — по возрасту людей ей преданных, то стрельба птиц и зверей в большинстве случаев оказалась бы достоянием молодёжи, между тем как ужение преимущественно выпадало бы на долю стариков. И в самом деле, этот род охоты, требуя наименьших хлопот и подготовлений, в то же время сопряжён с некоторым покоем, как нельзя более подходящим к слабеющим силам преклонного возраста, отнюдь не исключая волнения крови, составляющего главную прелесть охоты. Вглядитесь в старичка, изображённого на нашем рисунке. В его лета плохо спится, он поднялся на зорьке, тут же на дворе накопал себе червячков в глиняный горшок, изладил удочку, захватил пару-другую запасных крючков и побрёл себе на берег реки — той самой реки, что видела его и в детстве пускающим камешки скачками по гладкой поверхности, и юношей быть-может постреливавшим диких уток на лоне тихих вод... Сел он и задумался, глядя на закинутую удочку; воспоминание за воспоминанием проходят в старческой голове, как полосы речной ряби, покачивающие поплавок, набегают к берегу одна за другою... Одно занятие не исключает другого: рыба рыбой, а грёзы своим чередом; шевельнись только леса, дрогни поплавок — и зоркие глаза рыбака тотчас осветятся вниманием, а верная рука всегда вовремя успеет подсечь юркого окунька или ерша, соблазнившегося на приманку. И греховности меньше в этой забаве, по понятиям простолюдина. Стрельба — иное дело: там кровь проливается, а кровь показать белому свету — грех великий; рыба же тварь холодная, бескровная, — она не так мучится, скоро засыпает... Иот Бога она во всякое время на потребу человека показана, не то что мясо, и возни с ней меньше в стряпне.
А неожиданности охоты, в роде матёрой голубопёрой щуки, которая так рванёт вдруг лесу, что удилище затрещит?.. А досада, когда чересчур бойкий окунь только срывает прикормку и никак не хочет взяться с крючком?.. А колюшки, что только юлят перед червяком и мешают крупной рыбе?.. А когда клюёт так, что на два крючка едва успеваешь таскать?.. А когда засечёшь карася или окуня фунта в два весом, так что надо заводить издали на мелкое место к берегу?.. Что и говорить, много удовольствия в этой охоте, хотя и подсмеиваются земляки, будто на удочке с одного конца крючок, а с другого — дурачок.
Саечник
Если вы имеете счастье или несчастье жить в Петербурге или же хоть только бывали в нём, то при взгляде на прилагаемый при этом рисунок вы только рассмеётесь, припомнив те усилия и проделки, посредством которых изображённые на нём торговцы сайками стараются сбыть свой товар, и не станете читать наших пояснений. Если же вы так несчастливы — тут мы уже не колеблясь употребляем слово «несчастливы», потому что, как хотите, а счастьем этого нельзя назвать — если вы никогда не бывали в этом очаровательном эльдорадо, в этой terra desideria большей части провинциалов, то наши пояснения будут для вас не лишними.
На углу Невского проспекта и Большой Садовой, как раз при входе в Гостиный двор, стоит два ряда довольно больших столов, покрытых кусками довольно грубого холста, на которых лежат сайки, круглые крендели и другие произведения русской кухни. Идя между этими двумя рядами столов в Гостиный двор или хоть только подходя к ним, вы слышите: «сайки! сайки! горячие, мягкие сайки! Барин! барин» или же — «барыня! сайки! горячие сайки», и так далее, до тех пор пока вы не войдёте в Гостиный двор.
Как бы вы быстро ни шли, как бы мало ни обнаруживалось в вас желания купить себе саек, их продавцы всё-таки будут приглашать вас к себе своим криком. Но если вы действительно вздумаете купить что-нибудь на одном из этих столиков и обернётесь в ту или другую сторону, то тут крики усиливаются уже до последней степени возможности. Продавцы саек приподнимают свои шапки, почтительно кланяются вам, указывая на свой товар — точь в точь как изображено на прилагаемом при сём рисунке — и наперерыв друг перед другом приглашают вас к своему столу. Они так усердно упрашивают вас, так расхваливают свой товар (при чём очень часто бросают не совсем-то выгодную тень на товар своего соседа), что право надо иметь каменное сердце, или уж слишком мало свободного времени, чтобы не купить у них сайки или кренделя. Мягкие, горячие сайки не всегда оказываются такими, по крайней мере они далеко не так хороши как уверяют их продавцы, — но что нужды! Посмотрите, какие славные, чисто-русские физиогномии! добродушные и вместе с тем смышлёные глаза, русые бороды, и этот костюм!.. Нет, как хотите,
Тут русский дух, тут Русью пахнет!..
Эти добрые люди, в поте лица достающие себе кусок хлеба — иначе стали ли бы они так хлопотать о получении 5-10 лишних копеек? — напоминают нам своим видом другие условия жизни, другие местности нашего отечества, те самые, где может быть протекло ваше счастливое детство, среди простых, добрых людей, почти не тронутых цивилизацией, на лоне родной природы, — и вы невольно купите у них сайку, хотя под рукой у вас всевозможные печенья, которые продаются в немецких булочных под вывеской золотого кренделя или в русских под золотым калачом.
Сапожник
Рисунок госпожи Кочетовой с большою верностью воспроизводит обстановку и облик старого труженика, повидимому отставного солдата — военная служба кладёт неизгладимый отпечаток своей выдержкой и дисциплиной. Еле занимается утро, а зимой ещё совсем темно, как старик уже зажёг сальный огарок, встал, истово, усердно помолился и засел за свою колодку с дратвой и шилом и проносятся в голове его картины прежней жизни — трудные походы и чужие земли, которые он проходил с своими храбрыми товарищами... И он вздохнул по прошлому — теперь он всё трудится и не для одного себя; внучек в школу ходит, надо ему сюртучок да рубашечки, да книжку, а вчера велел учитель, чтобы у всех были доски — и доску ему, озорнику, аспидную купил. Чтож, пусть его учится, лишь бы человек вышел хороший, а то грамота хорошему человеку на пользу — ему внучек по его несложным заказам и счеты ведёт ужасными каракулями. Но дед доволен: «поди ты! Счеты ведёт — такой шустрый, Господь с ним! Беда!» — ворчит старик про себя, покачивая головой.
Сбитенщик
Типичная фигура сбитенщика, правдиво и бойко нарисованная художником Пиотровским, хорошо знакома русскому люду в зимнюю пору. Днём и ночью могут встретить его на покрытой снегом улице. Неторопливо ходит он из одного места в другое и предлагает невзыскательным потребителям горячий сбитень, приготовленный из воды, мёду или патоки с имбирём.
Сборщик на церковь
Кому не знаком тип этого степенного, смиренного сборщика «на церковное строение». Кто не помнит одного из сильных стихотворений Некрасова «Влас», где величавый образ сборщика Власа «в армяке, с открытым воротом, с непокрытой головой» рисуется такими крупными чертами.
К сожалению, как и во всякое человеческое дело, и в это святое дело дело вошёл элемент плутовства и наживы. Сборщики северо-западного края, направлявшиеся в великорусские губернии, известные под именем кубраков или лаборей, в особенности отличались как люди, сделавшие из этого целый промысел. Давно уже в виду разных обманов, издано распоряжение по возможности ограничить выдачу сборных книг. Производство сборов разрешается известному количеству, с хорошей стороны заявивших себя, лиц, но дозволено выдавать книг без особого заявления о нуждах известной церкви и т.п., и все эти распоряжения конечно имели свои результаты, но у нас, где по деревням грамотность не распространена, эти записывания в книгу каждого пожертвования представляют понятные затруднения, даже невозможности. Для многих кубраков в губерниях Могилёвской и Гродненской в прежнее время, уже при ограничении выдачи книжек — эти книжки стали предметом спекуляций: вместе с книжкой стали покупать право, сверх оплаты предварительных издержек на выправку паспорта, за рекомендацию и т.п. Всё это конечно не практикуется в Великорусских губерниях в такой степени.
Сваха
Тип, схваченный очень удачно нашим талантливым художником, это тип свахи. Это видимо сваха не простая а купеческая, разодетая в пух и прах и с полною самонадеянностью приступающая к своему делу — соединения двух существ законным браком. Для неё это заключение брачных уз — выгодная профессия. Срывает она и жениха и невесты; конечно случается и прибавить, и приврать, и понадуть немножко, ну да ведь дело коммерческое — не зазорное по её мнению. Не даром Федотов в своём знаменитом сватаньи майора выставил сваху Пафнутьевну как «Привираху», которая
В парчёвом шугае,
Толстая складом,
Пришла с докладом
Что де жених пожаловал.
Странник
Паломничество к Святым Местам — явление исконное на Руси, замечательнейшим литературным памятником которого по древности служит известный паломник XII века «Хождение Данила Руськыя земли игумена». Ежегодно, с наступление лета, по всем большим и просёлочным дорогам нашего обширного отечества, тянутся партии богомольцев, с севера на юг, а с юга на север, при чём Москва с её соборами и Троицко-Сергиевой лаврой, является как бы перепутьем. Есть и другие странники, собирающие доброхотные приношения на построение церквей...
Ходят в зимушку студёную,
Ходят в летние жары,
Вызывая Русь крещёную
На посильные дары.
И дают, дают прохожие...
Так из ленты трудовой
Выростают храмы Божие
По лицу земли родной.
Но есть и третий разряд — чрезвычайно вредная секта, раскольничий беспоповщинский толк, странников или скитальцев, составляющих подонки так-называемой бродячей Руси и проповедывающих удаление от семейства, общества и всякого подчинения гражданским законам и православной церкви, как единственное средство избежать власти антихриста. Секта состоит из собственно странников и странноприимцев. Первые, разорвав всякую связь с семьёй и обществом, уничтожают свои паспорта и, переменив имена, уходят в тайги или бродят по селениям, пока не попадут в острог, что считают мученичеством; вторые живут деревнями и наружно подчиняются властям, но главная их обязанность принимать и укрывать странников. Секта эта весьма распространена в Сибири, особенно в некоторых округах Тобольской, Томской и Енисейской губерний. На что бывают способны такие сектанты — превосходно изображено в известной поэме А.Н. Майкова — «Странник». Вот такого-то странника-сибиряка и представляет прилагаемый рисунок.
Торговец в палатке-лавке
Стоит в Петербурге пройдти куда нибудь подальше от центра улиц, к каким нибудь площадям, где по близости нет овощных и мелочных лавок и магазинов, вообще где более пустынная местность, непременно встретите вы такой тип переносной палатки-лавочки, которую так верно изобразил талантливый художник на своём рисунке. Не всякий простой человек и пойдёт в магазин, а другому и далеко, а лавочка под рукой и торгует всем — от папирос и пива до сухих, как дерево, баранок, изюму и мёрзлых яблок, да ещё с торговцем, пока закуриваешь папиросу, можно потолковать и погуторить. Он человек бывалый, а за день не мало народу перевидает и не мало чего наслушается. Сам он всегда словоохотлив, потому что как стоит один всё да ждёт покупателей, так наскучит, и он рад перекинуться словом другим с покупателем. Он отвечает на его остроты, и если ловкий парень, то отлично умеет сбывать и залежалый товар, благо публика его не очень взыскательна.
Рыночная торговка
Торг на рынке в полном разгаре. Шум, гам, гомон не унимаются; по «съестным» рядам ранним утром ходят хозяйки, закупая нужную провизию и в углу, у стены, с своим незатейливым товаром, расположилась наша торговка. Кругом неё разнообразные произведения подгородных огородов — и красная морковь и свежая, крепкая, белая репа и зелёные огурцы. Много ли барышей она выручит, а в ватной кацавейке, такой старой, сидеть весенним холодным утром таки нелегко, продрогнешь, руки краснеют как морковь от холоду и ноги замлели. А дома ребятишки и муж мастеровой ждут результатов её торговли, когда, облегчённая от своей ноши, с пустыми корзинами, вернётся она по вечеру домой.
Уличная торговка
— Сливки свежие! Сливки!..
Факельщик
Факельщик принадлежит уже к типам, отживающим в нашей столице, как и тесно связанный с типом факельщика тип мелкого гробовщика... Выгодное и прибыльное «похоронное дело» переходит из рук частных деятелей в руки целых компаний, которые, на манер парижских "Похоронных бюро», вносят не только порядок, но даже роскошь в погребение, в то-же время обусловливая их определённой и не особенно дорогой таксой. При этом факельщик является одним из нарядных украшений процессии: весь обшитый галунами, в щеголеватой треуголке, он прилично и чинно следует с красивым фонарём в руках, о-бок с дрогами, обитыми белым глазетом и запряжёнными цугом конец в белых попонах.
Не таков тип, представленный нашим художником! Перед нами человек неизвестного звания — один из «непомнящих родства» — исключительно промышляющий ремеслом факельщика «по вольному найму» у разных гробовщиков и мастеров «похоронного дела»... Его нанимают на общей похоронной бирже, в одном из мелких и дрянных трактиров на окраине города, напяливают на него дрянной чёрный плащ, прилаженный на всякий рост и на всякие плечи, дают ему в руки помятый и грязный фонарь — и плетётся он по грязи до кладбища, вслед за похоронной процессией, обряженной в старые лохмотья и плохенький траур... Плетётся до того вожделенного момента, когда можно будет в толпе прочих факельщиков обступить распорядителя похорон и назойливо требовать от него подачки «на чаёк», чтобы сбегать в ближайший питейный дом, опохмелиться шкаликом водки... И на завтра — то же, и так до скончания собственного незавидного существования.
Швея
Картина госпожи Кочетовой с особенной рельефностью передаёт бедную обстановку внутренности домика, где-нибудь на окраине губернского города, мещанского бедного домика, покосившегося, вросшего в землю, с крышею чёрною, поросшею мохом, с скрипучею калиткою, с заросшим крапивою и бурьяном пустым двориком, который не оживляют — как крестьянские дворы — кудахтанье кур, ржание жеребят и вид хозяйственных принадлежностей. Тут у тусклого окна сидит бедная девушка целые дни и возится с своим шитьём, так бедно её вознаграждающим. На западе, например, в Англии жизнь швеи ещё тяжелее, ибо в страшной густоте населения, при отсутствии частого спроса на работу, заработок ещё ничтожнее. Там положение швеи вызвало отзвук даже в художественной литературе. Известна знаменитая песня Томаса Гуда «О рубашке», обошедшая в переводах всю Европу.
Всё сидит исхудалая, бледная,
Всё поёт она медленно песенку швей —
«О рубашке» поёт она бедная...
Наши северные кружевницы, на работы которых была однажды мода, теперь теряют всё больше в вечной непосильной борьбе с всемогущей машиной, которая стала выделывать кружева в огромных количествах и сразу поразила бедное кустарное производство.