Дома в тумане казались не домами, а пятнами. Окна смотрели тускло. Некоторые были забиты фанерой. В одном дворе лежала перевёрнутая тачка. В другом на верёвке висела старая простыня, почерневшая от сырости.
Анастасия вспомнила соседок.
Лица у калиток. Скользящие взгляды. Вопросы, которые не звучат как вопросы.
Вернулась?
Надолго?
Детей так и нет?
Она сильнее прижала сумку к себе.
— Ты опять молчишь, — сказал Андрей.
— Я устала.
— Все устали.
Он свернул на узкую улицу. Здесь дорога стала хуже. Колёса тяжело шлёпали по грязи. Снизу тянуло запахом мокрой земли и прелой травы.
— Маму первым делом проведать надо — спросила Анастасия.
Она сказала это осторожно. Словно проверяла лёд.
Андрей поморщился.
— Потом.
— Она болеет.
— Я знаю. Не учи.
— Я просто подумала…
— Ты много думаешь. Сначала вещи занесём. Мать не убежит.
Он сказал «мать», но Анастасия не поняла, о ком именно. О своей? О его? В этом селе все матери были как одна стена. Высокая. Сырая. Без выхода.
— Мама может волноваться, — сказала она тише.
— Она уже мало что понимает.
Слова упали между ними.
Анастасия повернулась к окну.
Она вспомнила последний разговор с мамой.
Она всё равно чувствовала, что опоздала.
Голос в трубке был слабый. Мать долго молчала, потом вдруг спросила, где стоит синяя кружка. Анастасия не поняла. Сказала, что не знает. Мать заплакала. Потом тихо произнесла: «Не ходи туда, Настя». Куда — не сказала.
Через минуту уже спрашивала, кто звонит.
Анастасия тогда сидела на краю кровати в городской квартире и смотрела на стену. За стеной Андрей включил телевизор. Смеялись чужие люди. Очень громко. Она хотела перезвонить, но не смогла.
Теперь она ехала к матери.
И всё равно чувствовала, что опоздала.
— Ты слышишь? — спросил Андрей.
Она вздрогнула.
— Что?
— Я сказал, потом заедем. Не надо на меня так смотреть.
— Я не смотрю.
— Смотришь. Будто я виноват, что она больная.
— Я так не думаю.
— Конечно. Ты ничего не думаешь. Ты только молчишь, а потом все виноваты.
Она сжала ручку сумки.
Сказать было нечего. Каждое слово становилось новым крючком.
Мать почти не понимает. Мать путает дни. Мать иногда не узнаёт голос по телефону. Но в её молчании всё равно оставалось что-то, от чего Анастасии было страшнее, чем от Андрея.
Словно мать знала больше, чем могла сказать.
Машина снова качнулась. Впереди проступил дом.
Сначала сад. Чёрные ветви переплелись над забором. Потом крыша. Потом стена, серая от сырости. Дом стоял глубже от дороги, чем соседние, будто нарочно прятался в тумане. Окна были тёмные. Одно светилось мутно-жёлтым пятном.
Анастасия узнала его сразу.
Тело узнало раньше головы.
Плечи поднялись. Дыхание стало коротким. В пальцах появилась слабость.
— Вот и всё, — сказал Андрей.
Он остановил машину у калитки и заглушил двигатель.
Тишина навалилась резко.
Секунду было слышно только, как остывает металл. Сухие щелчки под капотом. Капли, падающие с крыши машины. Где-то далеко лаяла собака, но туман глушил звук.
Анастасия не открывала дверь.
Внутри ещё было тепло. Слабое, грязное, пахнущее пластиком, табаком и мокрой одеждой. Но всё равно тепло.
Снаружи был дом.
— Выходи, — сказал Андрей.
Она потянулась к ручке.
Металл был холодный. Дверь подалась с тяжёлым щелчком. В салон ворвался сырой воздух. Он ударил в лицо, в горло, под воротник. Туман мгновенно осел на коже мелкими каплями.
Анастасия поставила ногу на землю.
Под подошвой хлюпнуло.
Грязь была густая, чёрная. Она тут же облепила ботинок. Влага пошла по шву, холодная и быстрая.
Она выдохнула.
Поздно.
Андрей уже вышел. Хлопнул дверью так, что туман вокруг машины дрогнул. Он подошёл к багажнику и дёрнул крышку. Металл лязгнул.
— Бери свою сумку.
Она вышла полностью. Закрыла дверь. На секунду задержала ладонь на мокрой ручке.
Можно было открыть снова. Сесть обратно. Сказать, что забыла что-то в городе. Что заболела. Что не может.
Она убрала руку.
Андрей вытаскивал вещи резко. Одна сумка упала на землю. Брызги грязи попали ей на джинсы и подол куртки. Тёмное пятно расползлось по ткани.
— Осторожнее, — сказала она.
Он обернулся.
— Что?
— Там лекарства.
— Тогда держи сама.
Он поднял сумку и сунул ей почти в грудь.
Андрей смотрел на неё с раздражением и каким-то усталым презрением.
Ремень больно врезался в ладонь. Вес потянул вниз. Она перехватила, но ручка выскользнула. Сумка качнулась и ударила её по колену. Внутри что-то мелко загремело.
— Господи, — Андрей закатил глаза. — Руки из одного места.
Анастасия нагнулась, чтобы поправить молнию.
В этот момент из бокового кармана выскользнул маленький тюбик. Он упал беззвучно, только грязь чавкнула. Белый край на миг блеснул в тумане и сразу ушёл в чёрную жижу.
Она застыла.
Тюбик был не важен. Просто крем. Просто городская мелочь. Просто вещь, которую можно было купить снова.
Но она смотрела на место, где он исчез, и не могла пошевелиться.
— Ну чего ты там? — Андрей подошёл ближе. — Что опять?
— Упало.
— И что?
Она присела. Пальцы вошли в холодную грязь. Земля была липкая, тяжёлая. Она нащупала что-то твёрдое, но это оказался камень. Под ногти забилась чернота.
Тюбика не было.
— Оставь, — сказал Андрей. — Не золотой.
Она выпрямилась.
Грязь стекала с пальцев. Она хотела вытереть руку о платок, но платок был в сумке, а сумку держать надо было обеими руками.
Андрей смотрел на неё с раздражением и каким-то усталым презрением.
Он поднял ещё одну сумку и поставил её на мокрую землю. Не бросил. Но поставил так резко, что ткань осела в грязь.
— Там чистое, — сказала она.
— В доме перестираешь.
Слово «в доме» прозвучало как приговор.
Читай далее
Книга целиком
📌 Чтобы не пропустить продолжение, подписывайтесь на канал