Лобовое стекло покрылось пленкой влаги.
Щетки дворников работали с натужным звуком, но туман не отступал, превращая мир за окном в мутную взвесь. На миг дорога открывалась — узкая, разбитая, с двумя тёмными колеями. Потом туман снова наваливался и стирал всё.
Анастасия сидела рядом с Андреем и старалась не двигаться.
В салоне было тесно. Куртка сбилась под лопатками. Ремень сумки давил на бедро. Пальцы зябли, хотя печка ещё гнала слабое тепло в ноги.
Она прижала ладонь к щеке. Кожа была ледяной.
За стеклом не было ни поля, ни леса, ни неба. Только белёсая взвесь. Она плыла навстречу машине и казалась живой.
— Видишь что-нибудь? — спросил Андрей.
Он не посмотрел на неё. Сидел прямо, вцепившись в руль так, что побелели костяшки. Приборная панель едва освещала его серое лицо. Под глазами легли тени.
— Нет, — тихо сказала она.
— Я тоже.
Он дёрнул плечом и прибавил газу.
Машину тряхнуло. Колесо попало в яму. Анастасия вздрогнула и схватилась за край сиденья.
— Не ерзай, — бросил он.
Она сразу замерла.
Привычное движение. Привычной приказ. Тело само знало, как стать меньше.
Андрей выругался сквозь зубы. Машина качнулась в сторону, потом выровнялась. Фары выхватили из тумана мокрую обочину, корни берёз, ржавый указатель без одной буквы. Всё исчезло.
Тело само знало, как стать меньше.
— Дорога — дрянь, — сказал он. — Сказали, к осени разровняют. Врут всё.
Анастасия промолчала.
Она давно научилась молчать в машине. В машине Андрей слышал всё: вздох, скрип куртки, движение пальцев. Любая мелочь могла стать началом разговора, который всё равно закончится её виной.
Она потянулась к панели приборов, чтобы поправить обдув, взгляд зацепился на липкое пятно в подстаканнике. Там лежала забытая влажная салфетка, свернувшаяся серым комком.
Анастасия брезгливо сморщилась.
— Что опять? — спросил Андрей.
— Ничего.
— Опять ты за свое, — глухо отозвался Андрей.
— Что «за свое»? — тихо спросила Анастасия. Она не повернула головы, не отрывая взгляда от тумана.
— Сидишь, затаилась, как будто я тебя сейчас в кювет выкину. Весь путь молчишь, только в окно пялишься. Раздражаешь.
Его все раздражало. Слова, паузы, любое её движение и она всегда была виноватой.
Анастасия достала из кармана бумажную салфетку и быстро вытерла пальцы. Салфетка тут же стала влажной. Она сжала её в кулаке, не зная, куда деть.
— Выбросишь потом, — сказал он. — Только не суй опять в мою дверь.
Моя дверь.
Моя машина.
Мой дом.
Для неё всегда не оставалось места.
Она поправила сумку. Внутри что-то глухо стукнуло о пластик.
— Что там? — спросил он.
— Лекарства.
— Проверила?
— Да.
— Точно?
Она кивнула. Потом вспомнила, что он не смотрит, и сказала:
— Точно.
— Ты всегда так говоришь. А потом начинается. То не то купила, то не туда положила, то дозировку забыла.
— Я проверила дважды.
— Молодец, — сказал он. — Теперь осталось не потерять.
Анастасия отвернулась к окну. За стеклом плотный туман цеплялся за фары. Машина будто не ехала, а продавливалась сквозь мокрую вату.
Она попыталась вытянуть ноги, но упёрлась коленями в жёсткий пластик. Спина требовала прямоты, а места не было. Приходилось сидеть сутуло, как провинившейся школьнице.
В боковом кармане сумки лежала маленькая баночка крема. Она нащупала её пальцами. Гладкая крышка, знакомый запах лаванды. На секунду всплыла городская кухня: свет на стене, чашка кофе, чистая раковина, сухой пол.
Там всё казалось возможным.
Моя дверь.
Моя машина.
Мой дом.
Для неё всегда не оставалось места.
За последние полгода она почти отвыкла от таких дорог. В городе были светофоры, остановки, сухие подъезды, лифт, который пах чужими духами и кошачьим кормом. Там тоже было тесно. Но теснота была другой.
Здесь же у каждой ямы было прошлое.
Вот этот поворот вёл к кладбищу. За этим перелеском когда-то собирали чернику. У моста летом стояли мальчишки и прыгали в мутную воду. Где-то там, за туманом, была тропинка к аптеке. Она не думала о ней много лет и вспоминать не хотелось
Она посмотрела на Андрея. Он дышал через нос, тяжело, раздражённо. На подбородке выступила щетина. Ворот куртки был расстёгнут, хотя в салоне тянуло холодом. Ему всегда было жарко, когда он злился.
— Ты хоть понимаешь, что сейчас не время изображать из себя обиженную? — спросил он.
— Я ничего не изображаю.
— Сидишь белая.
— Меня укачало.
— От десяти километров? Не смеши.
Он снова хмыкнул. И этого оказалось достаточно, чтобы она почувствовала себя слабой. Не больной. Не уставшей. Именно слабой. Такой, за которую потом стыдно.
— Опять свои баночки? — Андрей заметил движение и коротко хмыкнул. — Ты с ними как с детьми.
Анастасия убрала руку.
— Просто взяла с собой.
— Зачем? Тут не салон красоты. Тут мать лежит, дом стоит, дел по горло. А ты — кремики.
Он сказал это почти спокойно. Но в спокойствии уже была насмешка.
— Я понимаю.
— Не понимаешь. Если бы понимала, не сидела бы с таким лицом.
Она посмотрела на него.
— С каким?
— С таким, будто я тебя на каторгу везу.
Анастасия снова отвернулась.
Он не вёз её на каторгу. Он вёз её домой. В то место, откуда она когда-то уехала с двумя сумками, мокрыми глазами и одной мыслью: больше не возвращаться.
Читай далее
Книга целиком
📌 Чтобы не пропустить продолжение, подписывайтесь на канал