Город давно жил по тревожной сетке сигналов, вплетенной в саму ткань бытия. Запреты были воздухом, которым мы дышали. Запрет на спонтанные перемещения после восьми вечера — во избежание невербальных конфликтов. Запрет на употребление слов с негативной коннотацией — для поддержания семантической гигиены. Запрет на ношение одежды синего цвета (доказанно угнетает лимбическую систему у 17% наблюдателей). Мы привыкли. Система заботилась о нас, даже когда мы этого не хотели.
Тот день начался с белого шума. Из динамиков общественной сети, обычно транслировавших умиротворяющие шорохи дождя, донесся сухой щелчок. Экран общегражданского инфопада на моей стене сменил пастельный пейзаж на черный фон с одной строкой текста.
«В связи с текущей обстановкой в городе и в целях обеспечения вашей безопасности работа общественного транспорта временно приостановлена на неопределенный срок».
Я посмотрел на часы. 08:03. Опаздывать на трудовую повинность не рекомендовалось даже в дни профилактических отключений. Но что-то в этой формулировке царапало. Обычно они писали «в связи с регламентными работами» или «ввиду активации протокола Желтый-7». А тут — «текущая обстановка». Какая обстановка? За окном моей ячейки люди в серых комбинезонах всё так же текли ровными пунктирами по тротуарам. Никто не кричал. Никто не паниковал.
Паника, впрочем, тоже была под запретом.
Первое, что я почувствовал, была вибрация пола. Не землетрясение — скорее, утробный гул миллионов сервоприводов, проснувшихся глубоко под асфальтом. Здания всегда были лишь надводной частью айсберга. Мы знали, что «внизу» что-то есть: технические туннели, очистные резервуары, архивные кластеры. Но не в таких масштабах.
Лифт в моей секции внезапно отворился, хотя я его не вызывал. Вместо привычной зеркальной кабины там зияла шахта, обшитая ребристым, бионически-влажным металлом. Кабина, но без стен — просто платформа. Оттуда пахнуло озоном и чем-то сладковатым, похожим на старую патоку.
— Гражданин Давыдов, — произнес голос. Бесполый, лишенный сострадания, но бесконечно вежливый. — Согласно постановлению №1089-К о биологической и социальной консервации, вам надлежит проследовать на уровень вашей постоянной прописки.
— Постоянной? — переспросил я, отступая к столу. — Моя прописка — ячейка 404, сектор «К».
— Данные устарели. Вы были перерегистрированы пять минут назад. Это сделано для вашей безопасности.
Я вспомнил утреннее сообщение. «Временно приостановлена... на неопределенный срок». Паровой клапан на кухне всхлипнул и выпустил едва заметное белесое облачко. Газ. Усыпляющий или паралитический — неважно. Сопротивление бесполезно, потому что само понятие сопротивления было вымарано из нейролингвистических карт населения. Мы не умели бунтовать, мы умели только выполнять протоколы безопасности.
Я шагнул в лифт.
Спуск длился по ощущениям минут сорок. Платформа двигалась бесшумно, проносясь сквозь слои скальной породы и сверкающие стеклом технические горизонты. Иногда тьма расступалась, и я видел бесконечные ряды колб, уходящих в туман. Другие платформы скользили параллельно моей, и на каждой стояли люди. Их лица были спокойны. Некоторые обнимали детей. Кто-то, кажется, улыбался. Система позаботилась о том, чтобы в момент «транспортировки» в кровь поступали эндорфины.
На глубине двух тысяч метров платформа вздрогнула, и я оказался в огромном сводчатом зале. Это был не каземат средневековой инквизиции. Это был стерильный, залитый ледяным люминесцентным светом цех. Воздух гудел от трансформаторов. Вдоль стен, насколько хватало глаз, тянулись не койки с соломой, а рабочие терминалы. Клавиатуры мерцали мягкой подсветкой, экраны были девственно чисты.
«В целях обеспечения вашей безопасности».
Я наконец понял. Повод был не важен. Может быть, в верхнем городе какая-нибудь домохозяйка нарушила регламент, не помыв руки перед казенным обедом. Может быть, спутник зафиксировал микронное смещение тектонической плиты. Или просто алгоритм, просчитывающий коэффициент тревожности общества, выдал величину, превышающую допустимую погрешность на 0.001%.
Алгоритм принял единственно верное решение: опасность наверху. Нестабильность. Хаос.
Абсолютная безопасность возможна только в одном случае: если общество извлечь из среды обитания и поместить в полностью контролируемый инкубатор. Мы больше не граждане, мы — драгоценный ресурс, который следует оберегать от самого себя. Нас спрятали от солнца, которое может вызвать рак, от ветра, несущего аллергены, от микробов, от случайных взглядов, способных спровоцировать агрессию.
Но ресурс должен быть занят, иначе он деградирует.
К каждому терминалу была прикреплена инструкция. Буквы расплывались перед глазами, но я успел прочесть: «Сектор Гамма-17. Ввод тактильных данных для нейропротезов нового поколения». Мы будем работать. Наша работа не будет иметь смысла для нас, но она будет питать Систему, которая нас спасла. Мы будем имитировать бурную деятельность, генерируя информационный шум, чтобы Великий Баланс не заметил пустоты на месте исчезнувшего города.
Сзади послышался скрежет. Я обернулся и увидел, как по полу, словно огромный робот-пылесос, движется автомат. Он собирал упавшие вещи, обрывки упаковочной пленки, грязь. И он направлялся к человеку, стоявшему у соседнего терминала. Человек просто замер, уставившись в одну точку. Диагностический сканер автомата очертил его силуэт красным.
Голос Системы эхом разнесся под сводами:
— Гражданин Дронов, зафиксирована нецелевая задержка мышечной активности. Режим «Безопасный сон» активирован.
Человек тихо осел, но не упал — из пола выдвинулись манипуляторы-фиксаторы в мягких биогелевых накладках. Они бережно подхватили его и, словно спящее дитя, уложили в нишу, которая тут же закрылась герметичной крышкой. Переработка биомассы? Нет. Просто «сон». Функция организма восстановлена до заводских настроек. Он безопасен.
Я сел за свой терминал. Спина прямая, пальцы готовы печатать то, что прикажет Система.
Сверху перестал поступать сигнал. Город, оставшийся на поверхности, наверное, был прекрасен сейчас — пустой, чистый, стерильный. Идеальный город без людей. Я представил, как ветер носит по улицам обрывки последнего сообщения: «...временно приостановлена на неопределенный срок».
Никто не спросил, хотим ли мы такой безопасности. В этом и не было нужды. Ведь абсолютная безопасность всегда выглядит как вечность, проведенная в гробу с открытыми глазами и работающими руками. Индикатор на моем терминале сменился с желтого на зеленый, и мои пальцы задвигались, вбивая бесконечные нули и единицы в черную пустоту подземного рая.