первая часть
Ирина чуть тряхнула головой, и золотые диски её серёг вспыхнули мягкими бликами на лице.
— Ибраева… да, звучит красиво, — сказала Маша. — Необычно. Не так, как ваше…
— Имя? — подсказала женщина. — А чем моё имя вам не угодило? Слишком простое? Слишком русское? По‑вашему, я должна быть как минимум Радой или, на худой конец, Зарой.
Она улыбнулась уголком губ.
— Маша, давайте так: я самый обычный человек. У меня есть квартира, работа, семья. Муж у меня, кстати, наполовину русский. И живём мы самой обычной жизнью. Так что, если вы ждёте, что вас сейчас встретят пляшущие девушки под гитару и ржущие лошади, придётся вас разочаровать.
Её ироничные слова слишком точно совпали с тем, что только что мелькало в голове у Маши, и девушка густо покраснела.
«Да что она, мысли, что ли, читать умеет?» — в очередной раз изумлённо подумала Мария.
Квартира, куда через несколько минут, сопровождаемая хозяйкой, вошла Маша, всё‑таки не была «самой обычной», как говорила Ирина. Разумеется, посреди комнаты не стояла палатка, а на вешалке висели куртки и пальто, а не конские уздечки. Но в глаза сразу бросались огромные окна от пола до потолка, открывавшие невероятный простор взгляду.
Маша подошла к одному из окон и восхищённо выдохнула:
— Сколько неба…
Она зачарованно смотрела на сумеречный весенний горизонт. Дом стоял в новом районе на окраине, и с высокого этажа окрестности были видны как на ладони.
— Да, небо, — отозвалась Ирина, став рядом. — Я очень люблю небо, поэтому и окна у нас такие. Когда погода хорошая, я вижу, как голубое небо соединяется с зелёной землёй, прямо как на нашем флаге.
— На каком флаге? — удивилась Маша. — Ира, вы о чём?
— О нашем флаге. Флаге цыганского народа, — засмеялась Ирина, заметив, как у Маши округлились глаза. — А вы что же, Машенька, думаете: раз у нас нет своей страны, то у нас вообще ничего нет?
Она покачала головой.
— А вот и неправда. У нас есть флаг. Две горизонтальные полосы: сверху голубая — небо, снизу зелёная — земля. А по ним катится красное колесо — знак вечного пути и праздника. Вот вам ещё одна цыганская «сказка».
Ирина снова улыбнулась.
— Ничего себе… — наконец выговорила Маша. — Я даже не знала, что у вас… ну, у цыган, есть флаг.
— И флаг, и герб, и гимн, — серьёзно кивнула Ирина. — И пусть у нас нет своей страны, но честь, совесть и память у нас есть. Хотя нас стараются лишить этого при каждом удобном случае.
Последние слова она произнесла с такой горечью, что в комнате на мгновение стало совсем тихо. Маша вдруг ясно увидела перед собой толстую краснолицую взлохмаченную тётку и её истошный крик: «Я вашу мерзкую породу хорошо знаю, жулик на жулике!».
Девушка невольно поморщилась — и тут же мысленно одёрнула себя.
«А сама‑то что подумала, когда впервые увидела Ирину на вокзале? Гипнотизирует, хочет выманить деньги и украшения. Та же самая, как эта тётка. Как все эти из вагона, кто ей радостно поддакивал. Так сиди теперь и помалкивай», — с досадой подумала она.
— Вы про этих дураков в поезде, что ли? — не выдержала Маша и махнула рукой. — Да вы не обращайте внимания. Вас просто мало среди «обычных» людей, вот к вам и относятся как к диковинке. Да и глупостей про цыган ходит столько, что хоть стой, хоть падай.
— Не так уж нас и мало среди других, — мягко возразила Ирина. — Просто не у всех носы горбатые, и не все носят вот такие серьги.
Она чуть тронула пальцами один из золотых дисков в ухе.
— Вы, Машенька, например, знали, что, по одной версии, Чарли Чаплин был цыганом?
В воображении Маши мгновенно возник образ маленького щуплого человечка в котелке, с усиками и тростью. Милый, смешной, трогательный Бродяга никак не вязался с её картинкой громкого, яркого, буйного цыганского клана.
— Не может быть, — удивилась Мария, тут же вспомнив собственное обещание «больше ничему не удивляться».
— Очень даже может, — оживилась Ирина. — Есть данные, что он родился на окраине Лондона, в кибитке старой цыганки, у своей тётки. Вот так вот.
Она слегка развела руками.
— А насчёт жуликов… — Ирина пожала плечами. — Их в любом народе довольно. У нас тоже хватает, куда деваться. Кстати, помните того улыбчивого бомжа с ромашками, который вам на вокзале глазки строил?
Маша кивнула.
— Так вот: пока вы друг другу улыбались, его приятель с другой стороны к вашей сумке подбирался. Я уже рот открыла, чтобы крикнуть, но они сами смылись. Так что вы вполне могли остаться без вещей, ограбленная двумя совершенно русскими мужиками. Причём задолго до того, как вас якобы оберёт «жуликоватая цыганка». Вы ведь именно так про меня сначала подумали, да?
Маша снова почувствовала, как её заливает жар.
— Ну… если честно, сначала — да, — сдалась она. — А что я должна была подумать? Вы на меня так смотрели, будто насквозь, как рентгеном. У меня было ощущение, что я сижу посреди вокзала без одежды, а вы у меня в голове роетесь.
Теперь смутиться пришла очередь Ирины.
— Маша, простите. Я не должна была так пристально смотреть. Просто… я даже не знаю, как объяснить это простыми словами. Когда я впервые взглянула на вас, сразу увидела над вами как будто сгусток тьмы.
Она помолчала, подбирая слова.
— Не пугайтесь. Я попробую объяснить. Когда у человека беда, в сердце темно и в голове не светлее. Над ним будто сгущается облако. И я эту «тучу» вижу. Не глазами — внутренним зрением. Вот я и смотрела на вас, пыталась понять, что с вами, и… если честно, попробовала вас остановить. Только вы внушению почти не поддаётесь. Вы знали об этом?
Ирина внимательно всмотрелась в её лицо.
— Вы, наверное, сейчас подумали: ну всё, понеслось — цыганские сказки, предсказания, «вижу судьбу», — усмехнулась она. — Но поверьте, это не выдумки и не бред. И говорит вам это не только потомственная цыганка, но и дипломированный психолог.
Пока они разговаривали, Ирина ловко хлопотала на кухне, совмещённой с маленькой гостиной. Уже через несколько минут перед Машей стояла тарелка с аппетитными бутербродами и огромная, пахнущая травами кружка чая.
Устав отвешивать самой себе удивление и откладывая очередные вопросы «на потом», девушка с наслаждением вгрызлась в хрустящую корочку свежего хлеба и сделала большой глоток ароматного напитка. Не заметив, как, она управилась со всеми бутербродами, сыто вздохнула и откинулась на спинку стула.
И только сквозь сытость и усталость странного, длинного дня до её сознания вдруг отчётливо донёсся вопрос, произнесённый негромким, чуть хрипловатым голосом:
— Ну а теперь, Маша, расскажите: почему же вы всё‑таки хотите избавиться от беременности… от человека, которого продолжаете очень любить?
Маша судорожно заморгала.
…Девушка с простой русской фамилией и ещё более простым именем, Маша Петрова, родилась в небольшой деревне километрах в ста от большого города и до лет пятнадцати понятия не имела, что такое город на самом деле.
Нет, конечно, она знала, что где‑то недалеко есть место, где на сравнительно небольшой земле живёт огромное количество людей, ютясь в маленьких квартирах, как пчёлы в ульях на дедовской пасеке. Говорили, что деревьев там почти нет, под ногами один только серый, жарящийся летом асфальт, а воздух таков, что человеку, привыкшему к чистому простору, надо сперва заново учиться дышать.
Маше, выросшей на воле и зелени, было непонятно, почему люди добровольно соглашаются жить так. Ей казалось просто кошмаром, что над тобой ещё кто‑то поселён, ходит по потолку у тебя над головой, выливает воду, стучит, шумит, делает ещё кучу неприятных вещей.
Не меньше поражало её и то, что люди могут годами жить стенка к стенке и даже не знать, как друг друга зовут. Это казалось ей уже какой‑то дикостью.
В их посёлке знали всех не только по имени: жизнь каждого была как на ладони. Каждое Машкино утро, когда она торопилась в школу, начиналось с десятка приветствий, выкрикнутых в адрес половины деревни.
Город её не манил. Она не мечтала о блестящей жизни большого мегаполиса, не собиралась становиться знаменитой актрисой и не бредила карьерой супермодели. Класса с шестого она прикинула себе будущего жениха, твёрдо решив: вырастет — выйдет замуж за Петьку из параллельного «А» класса.
Причин было две: у Петьки была потрясающе красивая немецкая овчарка, а ещё ходили слухи, что его брат скоро уедет в город учиться и жить. Значит, у будущего мужа освободится целых две комнаты в большом родительском доме — молодой семье на первое время хватит.
Мария, деловито строя планы, великодушно позволяла Петьке списывать алгебру, как подобает будущей родственнице. Пётр, не подозревая, что его судьба уже практически предрешена, выражал благодарность по‑своему — запускал в Машу липкими репейниками, за что та, в духе семейных отношений, добросовестно отвешивала ему линейкой по спине.
Всё было хорошо: жизнь казалась светлой, тёплой и понятной. Дома на столе Машу всегда ждали свежие пирожки и стакан холодного молока, а вечером её принимала в объятия большая мягкая подушка, заботливо взбитая перед тем, как на неё, засыпая на ходу, рухнет шустрая, неугомонная девчонка.
Весь этот милый, родной мир рухнул в один день.
Мама заболела чем‑то простым, вроде обычной простуды, которой болеют миллионы людей, но если все остальные, отлежавшись, поднимаются и идут по своим делам, мама больше не встала. Она ушла в больнице из‑за тяжёлых осложнений — так, по крайней мере, объяснили взрослые.
Десятикласснице Маше никто ничего толком не растолковывал, решив, что обо всём поговорит с ней отец.
продолжение