Всё-таки вокзал — место особенное. Нигде больше не увидишь такого количества и такого разнообразия людей всех возрастов, типов, внешностей и уровней благополучия. Нигде больше так ясно не бросается в глаза, насколько всем этим людям нет дела до окружающих и до того, что происходит вокруг них.
Маша сидела в гулком и душном зале огромного железнодорожного вокзала и ждала свой поезд. Времени у неё было много, а возможностей как-то разнообразить ожидание и скоротать медленно ползущее время — никаких. Поэтому, поудобнее устроившись на покачивающемся под её тяжестью сиденье, она полностью погрузилась в созерцание ежедневной суетной вокзальной жизни.
Наблюдение за другими отвлекало от мыслей о самой себе. Всё пережитое за последние несколько дней уже было оплакано, обдумано, тщательно разобрано, разложено по аккуратным стопочкам и надёжно заперто где-то глубоко внутри, в том месте, где мы храним свои воспоминания, обиды, радости, боль и надежды, оставшиеся в прошлом.
Всё это ещё было свежим, пульсирующим. Очень больно отзывалось при первой же попытке глупого сердца задать мозгу совершенно бессмысленный вопрос: почему? Почему всё так случилось в её жизни?
Почему всё так плохо? Особенно туго у Маши Петровой обстояло с надеждами. Их не было и, по её глубокому убеждению, быть не могло, как не было у неё, по собственному мнению, и будущего. Особенно после того, что она собиралась сделать в городе, билет до которого сейчас лежал в её кармане. Вокзал большого города.
Сотни, тысячи, десятки тысяч людей ежедневно проходят, пробегают, проезжают через него, задерживаясь всего на несколько минут или часов. Люди появляются здесь и исчезают, никогда больше не встречая тех, с кем случайно столкнулись на перроне или в зале ожидания. А если тебя никто не знает и не запомнит, то, очевидно, вовсе не обязательно соблюдать человеческий облик.
Вон, например, прилично одетая молодая женщина, на вид вполне хорошая мать: по крайней мере, она заботливо держит за руку малыша лет трёх и носовым платком вытирает ему чем‑то испачканную мордашку. Мальчишка явно недоволен, капризничает, уворачивается. Женщине неудобно, и она, подхватив его под мышки, ставит ребёнка прямо на сиденье.
Заляпанные осенней грязью ботинки ребёнка никак не прибавляют сиденью чистоты. Ну, логично было бы предположить, что сейчас дамочка снимет малыша с возвышения и вытрет испачканную сидушку, а как же иначе? А вот и нет. Сняла малыша, дёрнула его для убедительности за руку и гордо пошла дальше. Пусть тот, кому нужно будет сесть, и стирает грязь. Или вот ещё сценка.
У билетных касс тянется очередь, все терпеливо ждут, сосредоточенно глядя друг другу в затылки, и вдруг на полном ходу в людей врезается бойкий толстенький мужчина с заранее припасёнными воплями о том, что он пожилой и инвалид. При этом даже слепому очевидно, что если дяденька в чём‑то и ограничен, то уж точно не в физических возможностях. По крайней мере через стоящих в очереди он проталкивается с завидной сноровкой, раздвигая людей так же уверенно, как ледокол раскидывает на своём пути льдины.
Остаётся только позавидовать и пожелать себе такой бодрой и активной старости. Потеряв интерес к разгорающейся у касс словесной схватке, Маша залюбовалась живописно развалившимся на соседнем ряду мужчиной.
На мужчине было надето несколько слоёв одежды, причём состояние этих вещей явно намекало: весь гардероб этого джентльмена у него с собой, и у него нет места, где можно было бы оставить лишнее. Короче говоря, красавец был типичным вокзальным бомжом. Выглядел и пах он соответствующе, но при этом, что поражало больше всего, держал в руке букет ромашек.
Маша, стараясь не дышать глубоко, не удержалась от улыбки и почему‑то кивнула владельцу букета. А он вдруг разулыбался в ответ, продемонстрировав, что у него нет не только дома, но и большей части зубов. Было ужасно интересно, кого же он ждёт или встречает, но узнать этого, к сожалению, не удалось.
Мужчина неожиданно перестал улыбаться, словно разом сжался вдвое и быстро заскользил по проходу между рядами сидений в сторону выхода. Следом за ним так же стремительно протиснулась ещё одна такая же живописная и столь же упоительно пахнущая фигура, только без цветов.
Маша с лёгким сожалением проводила глазами серую форменную куртку полицейского, который, видимо, издали вспугнул бомжей. Она едва успела убрать в сторону ноги. Ещё доля секунды — и по ним проехались бы колёса огромного чемодана, который с пыхтением волокла по проходу толстая взлохмаченная тётка в съехавшей набок шляпе.
По выражению её лица было ясно: её совершенно не заботит, что позади неё вихляющийся во все стороны пластиковый монстр сеет хаос и разрушение и превращает пальцы ног сидящих людей в подобие ласт. В воздухе висела невероятная мешанина запахов: женских духов, сосисок в тесте из ближайшего киоска, закрытого, но по‑прежнему невыносимо смердящего туалета, пота, жвачки и бог знает чего ещё.
Маша устало посмотрела на огромные часы, которые, казалось, просто издевались над ней, почти не сдвинув часовую стрелку, и, вздохнув, снова вытянула ноги. Исподволь переводя взгляд от одного человека к другому, она вдруг неожиданно почувствовала на себе чей‑то пристальный взгляд.
Похоже, она тоже стала для кого‑то объектом наблюдения. Маша поёжилась, поглубже надвинула на лицо козырёк бейсболки и попыталась определить источник внимания к своей скромной персоне. Впрочем, этот источник и не особо прятался.
На противоположной стороне зала ожидания, у колонны «под мрамор», стояла женщина. Именно она и буравила Машу глазами, глядя прямо и открыто, даже не пытаясь скрыть свой непонятный интерес. Хотя находилась она довольно далеко, Маша всё же сумела её как следует разглядеть. Женщина была высокой, крепкой, про таких говорят — статная.
Прямая спина и плечи, высоко поднятый подбородок — всё это придавало её крупной фигуре осанистость, значимость, основательность. Она действительно напоминала небольшую статую, вокруг которой суетились сутулые, сгорбленные люди с глазами, уткнувшимися в грязный пол. Как будто для усиления этого эффекта женщина стояла, скрестив руки и откинув с лица длинные, слегка вьющиеся волосы.
Под впечатлением от необычного зрелища Маша подобрала ноги. Ей вдруг тоже захотелось выпрямить спину, расправить плечи, да и вообще подняться с этого странного сиденья, похожего на насест, и выйти на воздух. Лицо женщины притягивало, как магнит.
Крупные, чёткие, словно высеченные из камня черты были совершенно неподвижны. С первого взгляда становилось понятно: она красива — своеобразной, яркой, но какой‑то чужой и даже опасной красотой. Женщина производила странное, скорее неприятное впечатление. С одной стороны, взгляд сам тянулся к её лицу, с другой — какая‑то невидимая сила будто шептала: «Отвернись, ну её к чёрту, не смотри».
Маша послушалась этого разумного внутреннего шёпота — и тут же, против воли, снова взглянула на необычную даму.
Тёмные густые брови идеальными дугами выделялись на смуглом лице. Полные сочные губы были плотно сжаты в полуусмешке, словно женщина попыталась улыбнуться, но улыбка застыла на полпути и от неподвижности превратилась из весёлой в ироничную, чуть презрительную. Но самым удивительным на этом лице были глаза. Казалось, они живут собственной, независимой от остального лица жизнью.
Очень тёмные, чуть прищуренные, они выглядели особенно яркими и живыми на этом почти маскообразном лице.
— Чего она на меня уставилась? — опомнилась вдруг девушка.
Пристальное внимание к ней совершенно незнакомой женщины, особенно после того, как прошёл её собственный всплеск интереса к этому необычному вокзальному типажу, стало раздражать.
Вдруг возникло странное ощущение: её, Машу, будто прощупывают, сканируют, просвечивают, как рентгеном, и как ни старайся, ничего не удастся спрятать от этого проникающего, пронзающего её взгляда.
— Ну всё, — подумала Мария. — Досиделась, донюхалась. Уже видения пошли.
Она ещё раз неприязненно глянула в сторону своей наблюдательницы — и вдруг поняла. Ну конечно же, это цыганка. Где раньше были её, Машкины, глаза? Теперь‑то ясно видно, что она цыганка. И понятно, почему так уставилась. Гипнотизирует.
Очевидно, по логике вещей, сейчас она, Мария Петрова, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, должна будет подняться со своего места и добровольно, собственноручно вручить красивой тёте с магнетическим взглядом свой кошелёк и золотые серёжки. Надо, наверное, действительно встать, подойти к ней и объяснить, что старается она совершенно напрасно.
Даже если бы на Машу вдруг и подействовали чары цыганки, женщину ждало бы жестокое разочарование. Серёжек Маша отродясь не носила. Ни золотых, ни серебряных, ни каких бы то ни было колец, цепочек или прочих драгоценностей у неё никогда не было. Правда, ещё пару дней назад на её пальце красовалось красивое кольцо с редким дорогим камнем, но его она оставила в своей прошлой жизни вместе со всем остальным.
Вспомнив об этом, Маша испуганно замотала головой, стараясь удержаться, не позволить себе окунуться в воспоминания, пока вся её мучительно стянутая, завязанная узлами решимость всё изменить, начать заново не рассыпалась в прах. Итак, надо просто доходчиво объяснить этой типичной представительнице свободолюбивого цыганского народа, что никаких украшений, которые она могла бы у неё изъять, у Машки нет.
И денег тоже нет, ну, почти нет: оставшиеся после покупки билета триста рублей вряд ли серьёзно обогатят охотницу за чужим добром. Зачем же человеку зря напрягаться, расходовать свой дар?
Маша, окончательно овладев собой, сдвинула козырёк бейсболки повыше на затылок и ехидно посмотрела на цыганку. Женщина, разумеется, не выглядела так, как обычные люди представляют себе цыганок. На ней не было груды широких юбок, яркой кофты, стянутой узлом на животе, она не была увешана бусами и монистами, а со лба и висков не свисали гроздья монет.
Даже обязательного, по Машкиным представлениям, яркого платка с бахромой на ней не наблюдалось. На женщине была обычная тёмная юбка, такая же тёмная неприметная куртка — в целом одета она была почти так же, как сотни людей вокруг неё. Но такой же, как все, она всё равно не была, выделяясь на фоне серой массы, как павлин среди куриц. К тому же одна деталь её внешности сразу бросалась в глаза.
В её уши были вдеты огромные серьги в виде дисков с замысловатым узором по краю. Эти серьги чуть подрагивали, вспыхивали, ловя случайный свет, и будто подсвечивали лицо хозяйки мягким сиянием. Никаких сомнений: это явно не дешёвая бижутерия, а настоящее золото. Ну кто ещё, кроме цыганки, будет расхаживать по вокзалу, неся в каждом ухе по небольшой золотой тарелке? Правильно, больше никто.
Да и лицо этой дамочки — чуть горбоносое, смуглое, с яркими тёмными глазами и алым ртом — ясно намекало на цыганскую кровь. Окончательно убедившись в этнической принадлежности женщины, Маша удовлетворённо хмыкнула и победоносно посмотрела на цыганку.
Её взгляд должен был говорить примерно следующее:
— Ну всё, уважаемые аромалы, или, простите, не знаю, как к вам правильно обращаться. Попробовали на меня повлиять — не вышло. Так что прекратите сверлить меня глазами и поищите себе другую дурочку.
И вдруг что‑то изменилось.
Словно невидимая маска треснула: лицо женщины в одно мгновение смягчилось, по вискам разошлись тонкие морщинки, похожие на лучики, уголки губ взлетели вверх, а взгляд из свирепого, ледяного, колючего неожиданно стал тёплым и ласковым. Она улыбнулась тихо, спокойно, сверкнув великолепными белыми зубами, и махнула Маше рукой, словно ответив ей в их беззвучном диалоге:
— Да ладно, девочка, хватит. Я и не собиралась тебя обманывать. Просто засмотрелась случайно, от скуки.
Не улыбнуться в ответ было невозможно, и Мария послушно улыбнулась. Время, наконец, сжалилось над ней и подогнало часовую стрелку к нужной отметке.
продолжение
Рекомендую👇👇👇