первая часть
Он кивнул цыганке, всё ещё держа в руке её паспорт.
— И вам, девушка, — добавил он, возвращая Маше её документ, в который лишь мельком заглянул. — Нужно пройти со мной в отделение полиции для прояснения ситуации.
Он смущённо улыбнулся, словно говоря им обеим без слов: вы же сами понимаете — эта дамочка всё равно не оставит в покое ни вас, ни меня, так что лучше сразу во всём разобраться.
Цыганка решительно поднялась с места и пошла по проходу к выходу, следом за лейтенантом. Хозяйка пропавшего кошелька, широко расставив руки, будто собираясь ловить преступницу при попытке побега, засеменила за ними. Маша со вздохом подхватила сумку и, ощущая на себе неодобрительные взгляды пассажиров, потянулась следом за этой маленькой процессией, по дороге подхватив и пузатенького Дмитрия.
— Ну вот, доигралась, защитница‑правдолюбица, — ругала себя Маша, спрыгивая с подножки вагона на перрон. — У меня же даже денег на новый билет нет, приём пропущу в итоге. Ну и дура… В моей‑то ситуации, когда себя спасать надо. Ну куда я лезу?
Улыбчивый лейтенант просмотрел записи с камер наблюдения, внимательно прочитал всё, что старательно изложила Мария, выслушал скупые объяснения цыганки, которая, как выяснилось, звалась совсем просто и, по Машкиному мнению, совсем не по‑цыгански — Ириной Семёновной. Затем, со страдальческим выражением лица, он выслушал гневные тирады разочарованной потерпевшей, обещавшей, что так это не оставит и непременно будет жаловаться на «цыганский беспредел» на вокзале и на полицию, которая ему потворствует.
Когда Мария наконец вышла из участка, на город уже опускались сумерки. На поезд она, разумеется, безнадёжно опоздала, а справка, по которой, по словам лейтенанта, её должны были посадить на следующий поезд без билета, утешала слабо.
В любом случае предстояло решать, где ночевать. Повторить попытку уехать в соседний город и довести до конца то, о чём она боялась говорить даже с собой, Маша могла только завтра. Размышляя, кому из знакомых можно позвонить и напроситься на ночлег, она зябко поёжилась под мелким, моросящим дождём.
— Девушка! — послышался вдруг за спиной низкий голос с лёгкой хрипотцой. — Маша, верно?
Девушка обернулась. Цыганка стояла перед ней всё такая же прямая, гордая, с высоко поднятыми плечами и головой. Эта особая осанка делала её почти величавой, значимой. Приходили в голову смешные картинки про цыганских баронов и их женщин — гордых, красивых, беспристрастных, невзирая ни на что.
В полицейском участке, пока шло разбирательство, Ирина сохраняла удивительное спокойствие и выдержку. Ни разу не сорвалась, не вспыхнула, сидела с независимым, полным достоинства видом — будто её не обвиняли в карманной краже, а пригласили на званый обед.
Глядя на всё это со стороны, Маша неожиданно поймала себя на мысли, что женщина в растянутой вязаной кофте — с красным лицом, толстыми пальцами, растрёпанными, с отросшими корнями волосами, из‑за чего крашеные рыжеватые пряди смотрелись нелепо, — вся эта неуклюжая, громкая фигура, нападая на ровную, красивую, спокойную Ирину, напоминала злую беспородную шавку, тявкающую на благородного коня.
Сейчас Ирина смотрела на Машу, слегка улыбаясь.
— Я должна сказать вам спасибо, — произнесла она. — Вы очень меня выручили. Ещё раз — большое спасибо.
— А, подумаешь, не за что, — привычно отмахнулась Маша.
Слова цыганки прозвучали как‑то непривычно, немного странно. Сказала‑то она вполне обычную фразу, но звучание было особенным — словно знакомые слова сложили в новый рисунок.
— Никогда так не говорите, Маша: «не за что». Неправильно это, — неожиданно возразила женщина. — Не отказывайте человеку в благодарности, никогда.
Машу поразило даже не само мягкое замечание, а то, как именно оно прозвучало. Снова возникло ощущение: всё понятно, но необычно. И вдруг до неё дошло — собеседница переставляла слова в фразах не так, как обычно говорят по‑русски. Из‑за этого её речь звучала немного по‑иностранному, как у человека, который прекрасно владеет языком, но всё равно носит в себе другой, родной.
Маша смущённо улыбнулась и пожала плечами.
— Ну… хорошо. Что ж, пожалуйста. Я рада, что смогла вам помочь, — сказала она. — Поздно уже, мне нужно идти. Желаю вам всего хорошего.
Она закинула сумку на плечо и повернулась уходить.
— Куда идти? — тихо спросила Ирина ей вслед. — Куда вы идёте, Маша?
— Ну как куда? — растерялась девушка. — Туда же, куда и все. Домой.
— Но у вас же нет дома, — глуховато произнесла цыганка. — Здесь — нет. И идти вам, по сути, некуда.
Маша вздрогнула, будто её ударили. Одно дело — молча носить в себе неприятную правду, и совсем другое — услышать её вслух от чужого человека. Эти простые слова показались ей особенно горькими, хотя они были безупречно точны.
— Да, — Маша прищурилась, повернувшись к Ирине. — Ну даже если так. Вам‑то какое дело?
— Дело мне есть, — спокойно ответила женщина, никак не реагируя на раздражение в её голосе. — Вы помогли мне, а я могу помочь вам.
Машино раздражение от такого прямого вторжения в её тайные мысли рассеялось так же быстро, как вспыхнуло. На смену пришли усталость и привычное безразличие, но уже в следующую секунду цыганка заставила её буквально дёрнуться.
— А то, что вам, Маша, негде ночевать, — это не самая ваша большая беда. Это пустяк. Беда — это то, что вы задумали сделать с собой, Мария. Вот это — беда куда серьёзнее других. Это тяжкий грех, и расплачиваться за него вам пришлось бы всю оставшуюся жизнь.
Изумлённая, растерянная, совершенно сбитая с толку Маша не сводила с неё глаз. Откуда она знает? Может, они всё‑таки где‑то пересекались? Нет, это просто исключено: такую женщину, увидев один раз, забыть невозможно. И, кроме того, Маша была абсолютно уверена: это первая цыганка, с которой судьба свела её вот так, вплотную, «нос к носу».
— Тогда кто мог рассказать ?
— Да никто не мог, — тут же сама себе ответила Маша. — Некому. Никто об этом не знает.
— Ну и откуда тогда?.. О, господи, с чего я вообще взяла, что она говорит именно об этом? О… том самом…
Цыганка смотрела на неё так пристально, словно читала по лицу, как по раскрытой книге. Она усмехнулась и произнесла:
— Никто мне ничего не рассказывал, Маша. И раньше мы с вами не встречались. Просто я немного умею читать в людях — в их сердцах, по их лицам. А ваше сердце всё ещё очень открыто людям, хотя вы и стараетесь его запереть, закрыть, заколотить наглухо.
«Читать в сердцах, по лицам…» Маша прикрыла глаза. Ну вот, началось: та самая «галиматья», которой так славятся цыгане, — гадания, предсказания и прочая чушь, в которую она совершенно не верит. Сейчас эта цыганская королева всё равно её загипнотизирует и заберёт… что?
Маша осеклась.
— Что заберёт‑то? У меня же ничего нет. Совсем ничего, кроме этой маленькой сумки. И дома у меня нет, — горько отметила она, — как она очень верно сказала.
И про то тёмное, мерзкое, что Мария задумала, она тоже оказалась права.
Вернувшись мыслями к началу разговора, Маша устало провела ладонью по лицу и снова посмотрела на Ирину.
— Маша, давайте так, — внезапно сказала та. — Мы сейчас поедем ко мне. Вы отдохнёте, переночуете, выспитесь. Если захотите — поговорим. А завтра вы поедете и сделаете то, что задумали… если не передумаете. Ну что, поедем ко мне?
Она внимательно посмотрела на девушку и осторожно, кончиками пальцев, коснулась её руки.
— Куда к вам? В табор? — вырвалось у Маши, и она чуть не прикусила язык.
Ирина удивлённо взглянула на неё и неожиданно расхохоталась. Услышать такой искренний, живой смех от женщины, которая весь день держалась холодно, сдержанно и почти молчала, было поразительно. Немного отдышавшись, она вытерла выступившие от смеха слёзы.
— Да, в табор, — сказала она, всё ещё всхлипывая. — Сейчас только свою кибитку подгоню.
Смущённая собственными словами, Маша решила пока помолчать: мало ли какая ещё глупость сорвётся с языка. Всю дорогу она пыталась отогнать эти глупости, но в голову упорно лезли яркие киношные картинки: красавицы‑гадалки, красавцы‑конокрады и их разгульная, пёстрая цыганская жизнь, какой её привыкли представлять.
Вот она входит в табор: вокруг — подвижные, ярко одетые черноволосые девушки, меж них ходят хмурые бородатые мужчины в тёмных жилетах с золотым кантом и с гитарами в руках. В каждом углу — седые старухи в шалях, с длинными трубками, а на столе среди свечей и недопитых бутылок вина лежат цыганские карты, бесповоротно предсказывающие судьбу.
— Ага, — мысленно добавила Маша. — И навстречу мне обязательно выйдет дрессированный медведь с рюмкой водки на блюдце.
— Ты, Мария Петрова, оказывается, ещё глупее, чем казалась, — сердито подумала она о себе. — Да какая там «глупее»? Просто дура!
Ирина, уверенно ведущая в потоке машин свою видавшую виды иномарку, молчала. Первое потрясение от её слов уже улеглось, и Маша почти перестала видеть в случившемся что‑то сверхъестественное. Ну угадала женщина пару вещей — что в этом такого? Бывает: ткнёшь пальцем в небо и попадёшь. Наверное, у неё, у Маши, на лице всё написано: видно, что идти ей некуда — тут и гадать не надо.
А насчёт самого главного… С чего она вообще решила, что Ирина попала именно в сердцевину её тайны? Про «страшный грех» можно сказать почти про что угодно. Счастьем на Машином лице явно не пахло, значит, можно было смело говорить о беде — и не ошибиться.
Разобрав по косточкам все странности, Мария облегчённо выдохнула — и тут же снова нахмурилась.
— Но куда я еду? — запоздало испугалась она. — Я же ничего о ней не знаю, понятия не имею, кто она на самом деле, куда меня везёт. И вообще, как ни крути, она всё‑таки цыганка. А они… ну, они другие.
Маша старательно избегала даже мысленно применять слова «странные», «особенные» и особенно навязчивое «опасные».
Ирина, кажется, почувствовала её колебания и страхи и, не отрывая взгляда от дороги, заговорила:
— Я действительно чистокровная цыганка. Меня зовут Ирина, фамилия моя — Ибраева. Это старинная цыганская фамилия. И это, пожалуй, самое цыганское во мне… ну, ещё вот эти фамильные серёжки.
Она тронула пальцами тяжелые золотые диски в ушах и чуть улыбнулась.
продолжение