Из записок графа Матвея Александровича Дмитриева-Мамонова
Фридрих Великий наследовал от отца (Фридрих Вильгельм I) богатую казну и наилучшее, в то время, войско. Он был восторженный почитатель Карла XII (каким и остался до своей кончины), хотя сам он, лично, вовсе не отличался храбростью.
Но, если Карл XII превосходил его в сем последнем отношении, зато всякий согласится, что Фридрих, в высшей степени, обладал всеми качествами завоевателя. Он был властолюбив, сдержан, умерен в удовольствиях, не имел при себе ни фаворитов, ни случайных людей.
Чтоб оправдать себя в "захвате Силезии", он "выдумал небывалый и якобы найденный им трактат", в котором русская императрица (Елизавета Петровна), императрица-королева (Мария Терезия) и король польский (Август III) "уговаривались отнять у него владения его".
Само собой разумеется, что вся Европа была возмущена таким сочетанием макиавеллизма и военной силы.
Он сам сознается в своих "Записках", что "война начата была потому, что он увлечен был честолюбием, выгодой и желанием прославиться". Завоеватели всегда начинают придиркой к соседям и наконец не оставляют в покое самых отдаленных стран (эти записки были написаны Мамоновым в 1810 году).
Тот, кто "вздумал" отнять Силезию у императрицы-королевы, мог "вздумать", что ему надо овладеть и Польшей, чтобы наказать короля польского, бывшего Саксонским курфюрстом, а за сим недалеко было и до России.
И Карл XII, первоначально, "хотел только заступиться за своего зятя (герцога голштинского) против датчан", потом уже овладел Польшей и "грозил раздробить Россию". Император и вся Германия трепетали перед ним. Такие люди, как Карл XII, Фридрих, Наполеон могут быть обузданы только союзом государей. Союз Марии Терезии, Елизаветы и де Помпадур (маркиза), над которыми издевался Фридрих, может быть, послужил к спасению Европы.
Умудренный жизнью, уставший от войны и насыщенный славой, он затворился в Потсдаме; но кто знает, куда бы простер он свои замыслы, если бы его не остановили вовремя.
Итак, Елизавета Петровна мудро поступила, оказав помощь Марии Терезии, и в этом, может быть, ее главная заслуга перед "судом истории".
Брат графа Захара, граф Иван Захарович Чернышев занимал множество должностей. Он был последовательно камергером, поверенным в делах в Регенсбурге, товарищем графа Кейзерлинга на Регенсбургском конгрессе (1735), сенатским прокурором, членом адмиралтейства, генерал-лейтенантом, потом сенатором, потом опять членом адмиралтейства; был назначен чрезвычайным посланником в Китай, куда не ездил, потом начальником галер, которыми не командовал, потом президентом Коллегий коммерций и мануфактур, потом министром в Голландии, в Лондоне и вице-президентом адмиралтейства, в каковом звании и скончался.
Господин Кастера (Жан-Анри) уверяет, что "герцог Шателе, французский посланник в Лондоне, нанес графу Чернышеву удар шпагой, заспорив с ним, кому идти вперед". Мне это неизвестно; но я знаю, что однажды, в Виндзоре, когда садились ужинать, Чернышев выдернул стул из-под герцога Шателе, так что герцог очутился на полу, - шалость не совсем подобающая посланническому сану.
Герцог вызвал нашего графа "на поединок"; но остальные министры успели уладить дело. Чернышов заявил, что "он принял стул герцога за свой".
Орловы никогда не разоряли ни государства, ни частных людей, хотя нельзя сказать, чтобы они были бессребреники. Они испрашивали у императрицы (Екатерина II) имения довольно беззастенчиво, но с каким-то достоинством и самоуважением.
В бумагах отца моего (Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов) сохранилось "прошение" всех 5-и братьев, за их подписями, об имениях, в награду оказанных услуг. Просительного и льстивого только следующие слова: "Всемилостивейшая Государыня, мать Отечества и наша". Затем следует длинный перечень земель, угодий, лесов, лугов, рыбных ловлей, бриллиантов, цветных камней, мехов и прочее с отметками рукою Государыни: "Взять, взять, взять".
Граф Бестужев (-Рюмин Алексей Петрович) начал дипломатическое свое поприще "поверенным в делах Георга 1-го", короля английского и курфюрста Саксонского, при дворе Петра Великого, который был отменно доволен тем, что иностранное правительство облекло таким званием русского человека и подарил Бестужеву свой портрет на голубой ленте, - украшение, сделавшееся впоследствии самым почетным в России.
При Елизавете Петровне, когда Бестужева арестовали и лишили всех орденов, он не отдавал этого портрета, ссылаясь на то, что получил его от Петра Великого в качестве иностранного министра; но на это, конечно, не обратили внимания.
Канцлер Бестужев держался английских обычаев, долго сиживал за обедом и напивался каждый вечер. Враги его рассказали о том императрице Елизавете, которая, под предлогом дел, нарочно призывала его в поздние часы вечера, так что Бестужев, чтобы явиться к государыне, принужден бывал пускать себе кровь, - мера удивительная, ибо кровопускание в пьяном виде может кончиться смертью.
Когда Екатерина вступила на престол, у нас было всего 11 линейных кораблей, наполовину сгнивших, да четыре фрегата. В год ее кончины (1796):
- В Балтийском флоте считалось 53 линейных корабля и 15 фрегатов;
- в Архангельске 6 линейных и 3 фрегата;
- В Черноморских гаванях и в остальных морях 10 74-х пушечных кораблей, 17 фрегатов, 230 шебек, 30 бомбард, 15 канонирских шлюпок, 40 бригантин и 24 корвета.
Господин Кастера (Жан-Анри) уверяет, что "Фридрих II и Екатерина II льстили друг другу". Но разве похвалы, которыми они менялись друг с другом, были не заслужены? Екатерина, считая его "великим государем, великим полководцем и великим политиком", разве ошибалась? И в свою очередь Фридрих, хотя и не любил женщин, должен был признавать Екатерину "гением первого разряда".
О Фокшанском конгрессе (имел целью прекращение русско-турецкой войны, 1772) г-н Кастера передает только, что "он не состоялся; потому что сущность дела ему вовсе неизвестна". Румянцев (Петр Александрович) "желал мира, хотя бы временного".
Думают, что в Фокшанах он добился бы того, что впоследствии было "приобретено в Кайнарджи" (1774); но князь Орлов (Григорий Григорьевич), взяв на себя полномочие, испортил все дело, и вовсе не по незнанию и не по недостатку способностей, как потом утверждали, а потому, что он узнал "о намерении врагов своих низвергнуть его и еще потому, что думал сделать приятное своим братьям, которые "разлакомились победами" и желали продолжения войны".
Фокшанский конгресс велся крайне неприлично. Негодуя на то, что "благо государства приносится в жертву расчётам личного честолюбия", Румянцев возымел достойную подражания решимость сказать Орлову, что "почитает себя в праве продолжать переговоры, открытые при благоприятных условиях и в качестве фельдмаршала, командующего войском, запрещает ему воздвигать препятствия, несогласные с выгодами и достоинством империи".
В ответ на это Орлов грозил Румянцеву, что "он велит его повесить". Они заявляли друг перед другом свои права: Орлов хотел отнять у Румянцева команду; сей последний объявлял, что "вышлет его из Фокшан и из армии".
Стоило необыкновенных усилий, чтобы дело не дошло до крайности, и случай вышел неслыханный: осман-эфенди, неприятельский уполномоченный, так называемая "нехристь", употребил свое посредничество, чтобы восстановить согласие между фельдмаршалом и первым вельможей христианской державы.
Не столько происки Панина и Чернышова, как "это поведение князя Орлова" побудили государыню (Екатерина II), которая и без того остыла к нему, позаботиться, чтобы "орлы, так отлично служившие ей и на море и во внутренних покоях, отлетели от нее подальше".
Она ясно усмотрела, что князь Орлов не имеет ни сведений, ни способностей, и что гордыня его растет все далее и далее. Впрочем, желание Орловых "продолжать войну" было очень естественно. Они покрывались славою, а слава - такая снедь, которая никогда не приестся.
Князь Орлов доставил начальство над флотом в Архипелаге брату своему Алексею. Другим братом (здесь Федор Григорьевич Орлов) хотелось ему "заместить Румянцева", и таким образом, его самого (здесь Григорий Григорьевич Орлов) уже трудно было бы лишить занятого положения.
По возвращении из Архипелага, в руках у них очутилось несметное количество золота и драгоценных каменьев. Тем не менее, должно сказать, что счастливо то государство, где вельможи и любимцы обогащаются на счет неприятельской страны.
Было бы долго перечислять все собранное мною "о возмущении Пугачева". Скажу только:
1. Толпы разбойников были руководимы французскими и венгерскими офицерами. Французы имели увольнительные свидетельства и паспорта от Шуазеля; но подозрение не есть доказательство, и может быть, что эти французские офицеры поступали на службу к Пугачеву и без прямого участия Версальского кабинета (здесь французского).
2. Рассказы "о романических странствованиях Пугачева", о "его познаниях и способностях", столь же несправедливы, как и уверение, будто он был глуп и подл. Он был только отважный плут.
Появление его кажется странным и неуместным в XVIII веке; но в былые времена оно не представило бы собою ничего чрезвычайного.
В 1601 году два португальские проходимца выдавали себя за короля португальского дона Себастьяна, погибшего в Африке, и португальцы ему повиновались. Некто булочник Ламберт в 1487 был коронован в Дублине под именем Эдуарда VI; вся Ирландия и часть Англии исполняли его повеления. Было бы долго перечислять всех самозванцев. Что касается нашего Димитрия, скажу мимоходом, что я почти убежден, что он был настоящий сын царя Ивана Васильевича.
3. Совершенно верно, что раскольники были первыми приверженцами Пугачева.
4. Обещание воли крепостным крестьянам, водка и вино, раздаваемые даром и другие меры, расположившие народ в его пользу, могли быть внушены ему его сообщниками, и нечего прибегать к ужасному предположению, будто возмущение это было руководимо иноземными державами.
5. Тем не менее, утверждать, что иноземные державы вовсе не принимали тут никакого участия, было бы легкомысленно.
Пугачев "принял" священника, который и сопровождал его на казнь, тогда как главный его сообщник Белобородов "не захотел слышать об исповеди". Из этого заключили, что Пугачев был трус, а Белобородов - герой. Но сей последний держался беспоповщины и потому естественно отказался принять православного священника.
Пугачев же не чуждался церкви и мог, без всякой подлости, исповедаться. Французские романисты описывают его каким-то героем, вроде Алкивиада или Цезаря; между тем, вот в каких выражениях означены официально "его приметы":
"Ему 49 лет. Черноволос, глядит исподлобья, краснокожее лицо, густая кудрявая борода, рост средний. Был пьяница и грубиян. Не понимал ни по-польски, ни по-венгерски, хотя бывал в Польше. Он не умел ни читать, ни писать, и говорил казацкою речью".
Пугачевские рубли, о которых говорит г-н Кастера, с надписью: "Redivivus et ultor" (вновь оживший и мститель), существовали, кажется, в области "фантазии". Я разыскивал их всячески и напрасно. Мне сказывали, что он никогда не чеканил монет.
Тот же Кастера (Жан-Анри) говорит, что Потемкин (Григорий Александрович), не имея решительно никаких познаний по военной части "не задумался взять на себя управление Военной коллегией". Трудно определить степень классических познаний Потемкина: по высокомерию, по лености, или по гордости он не отличался словоохотливостью.
Известно, что он был исключен из университета за леность и нерадение. Но у великого человека детство и юность нередко проходят гораздо беспорядочнее, нежели у людей дюжинных. Человек, уволенный из университета за негодность и шалости, человек, которого в Стокгольме тогдашний министр наш граф Остерман (Иван Андреевич) обозвал "негодником и плутом", был в течение почти 20-ти лет, первым министром обширнейшей в свете империи, которую он распространил на целую треть, дал море южным пределам ее и связал имя свое со всеми славными деяниями.
Другие публикации:
Я говорил о взятии Берлина и о Семилетней войне (Записки графа М. А. Дмитриева-Мамонова)