Артём опустил коробку в прихожей так, будто это его прихожая. Из коробки торчал угол детского одеяла, на одеяле спала девочка лет трёх. Олег кинул кроссовки в разные стороны, как делал каждый вечер, и сказал в сторону кухни:
— Марин, ну вот. Пусти ребят.
Марина стояла у двери в кабинет. На пороге, под притолокой, на полу лежала папка «Заречье-3» — она забыла отнести её на стол, потому что только что мыла руки и думала о подсветке корпуса 3.
— Олег. Ты говорил — на две недели.
— Максимум до пятнадцатого. У Виталика страховая, разберётся.
Олег повторял это каждый вечер, но легче не становилось. Его брат опять во что-то вляпался.
На лестнице звякнула цепочка. Тамара Ивановна с восьмой квартиры приоткрыла дверь, выставила в проём голову в бигуди.
— Леонидовна, у тебя там что, пожар?
— У соседей пожар, — сказал Олег громко, на лестницу. — У нас просто гости.
Тамара Ивановна посмотрела на коробки, на девочку, на Марину. Закрыла дверь.
Марина пропустила Артёма с Кристиной в гостиную. Артём прошёл, не разуваясь до конца, в одних носках, вторая нога ещё в кроссовке. Кристина положила Полину на диван, накрыла своей курткой, выпрямилась.
— Спасибо, — сказала Кристина. — Мы ненадолго.
Часы в кухне показывали двадцать два сорок.
Утром Марина перенесла макет с обеденного стола в кабинет. Восемьдесят на шестьдесят, лёгкий, как птица, тяжёлый, как чужая жизнь. Корпус 3 она снимала отдельно — внутри, на бумажном балконе третьего этажа, стояла фигурка ростом с мизинец, инициалы «Л. С.», бумага желтоватая, тридцать семь лет ей. Марина вернула фигурку на место, накрыла стол простынёй.
На тумбочке в кабинете лежала свежая выписка из ЕГРН — вчера вечером заказала через Госуслуги, для справки Косте в общежитие. Бабушкинская, шестьдесят четыре, квартира восемнадцать. Соболева Марина Леонидовна. Один собственник.
Олег на кухне разговаривал по громкой.
— Виталь, спокойно. Договор до сентября, мы ничего не трогаем. Платите как платили, я завтра приеду за квартплатой. Лен, тебе привет.
Положил трубку.
— Жильцов трогать не буду, — сказал он, глядя в чашку. — Замаешься потом новых искать.
— Я понимаю, — сказала Марина и услышала себя со стороны: понимаю.
Она подняла с пола папку «Заречье-3».
— У нас порядок, у тебя кавардак, — сказала вслух и открыла стеллаж.
Слово «у нас» легло поверх папок и застыло, как ключ, который повернули не в ту сторону. Она его не подобрала.
На второй полке снизу лежали Олеговы папки — самозанятый, налоговая дёргает раз в год, копии договоров он держал у неё, потому что у неё порядок, а у него на тумбочке пыль. По реутовской прописке Олег раз в месяц мотался на почту — заказные письма налоговой шли туда, и квитанции за дом, и всё прочее, что положено получать там, где ты прописан. Она подвинула свою папку рядом с его и закрыла стеллаж.
В углу кабинета стоял МФУ, маленький, чёрный, для эскизов и справок. Светодиод мигал зелёным. В бюро мастерскую вторую неделю как разобрали под ремонт — все макеты разъехались по домам ГАПов, и Марина в этом смысле была не одна.
Тысяча девятьсот восемьдесят девятый. Кухня в этой же квартире, только обои другие — в мелкий синий цветок. Отец на табурете, перед ним макет цеха для защиты на работе. Корпус из плотного картона, окошки прорезаны лезвием. Маринке десять.
— Пап, а там пусто.
— Где пусто?
— Ну, в цехе. Никого.
Отец улыбнулся, отложил лезвие.
— А ты сделай.
Маринка вырезала из бумаги фигурку. Попробовала написать «мама», не вышло, написала только «Л. С.». Подала отцу. Отец взял, повертел в пальцах, вклеил в простенок второго пролёта.
— Вот, — сказал. — Теперь хозяйка на месте. Дом — это где ты по бумагам главная, Маринка. Запоминай.
Из коридора донёсся голос матери:
— Лёня, не учи ребёнка глупостям.
— Это не глупость, — сказал отец, не оборачиваясь. — Это правило.
Второго июня Марина сказала ему на кухне, когда Артём с Кристиной уже легли:
— Им пора съезжать. У меня защита восемнадцатого.
— Марин, ребёнка на улицу, что ли?
Она тогда промолчала.
Седьмого июня она снова мыла посуду после общего ужина, и снова закрыла кран, и снова повернулась.
— Олег.
— Чего.
— До шестнадцатого они должны быть на новом месте. Если ты не справишься, я сама поговорю с твоим братом.
Олег поставил кружку.
— До шестнадцатого разрулю. У Виталика деньги пятнадцатого, снимем им студию в Реутове. Я обещал.
— Шестнадцатого утром.
— Шестнадцатого утром.
Часы показывали двадцать три ноль две.
Между седьмым и тринадцатым июня были вечера, в которые Марина приезжала из бюро в полночь и заставала Кристину в её, Марининой, банной простыне.
— Можно я с твоими постираю Полинины? У меня машинка не разобралась с режимом.
Артём в эти вечера сидел на кухне за чертёжным столом, на котором она в прошлой жизни ела. Ел макароны прямо со сковородки.
— У вас тут просторнее, — говорил он Олегу.
Полина плакала с двух до четырёх. Марина уезжала в бюро на такси в пять, через «Яндекс», восемьсот двадцать рублей в одну сторону, по шесть раз в неделю.
Олег один раз сказал:
— Они в стрессе. Не будь жёсткой.
Марина не ответила.
Четырнадцатого июня, утром, она зашла в кабинет.
На чертёжном столе лежал открытый пакетик детского пюре, груша с творогом. Рядом — два её скальпеля, тонкие, шведские, подаренные отцом в девяносто восьмом, в кожаном пенале. Отец подарил их со словами: «Держи, Маринка, острый инструмент — он как чувство дома, либо твой, либо порежет». Лезвия в потёках, рукоятки липкие. Упаковка ватных палочек. Угол макета, корпус 6, помят — будто на него опёрлись локтем.
Марина сняла простыню, проверила корпус 3.
Фигурка стояла на месте. Бумага не порвалась.
Олег сидел в гостиной с телефоном.
— Олег.
— М?
— У меня в кабинете — вскрытое пюре. Моими скальпелями. И макет.
Олег посмотрел поверх очков.
— Марин, ну успокойся. Ребёнок маленький, пюре открыть нечем было. Я в эту кухню четыреста тысяч оставил без расписки, а тебе три недели тяжело — у людей пожар.
— Шестнадцатого утром.
— Я помню.
Она вышла из гостиной.
В бюро Гриша посмотрел фото на её телефоне.
— Вытянем за три, — сказал он. — Если по выходным. Материалы девяносто пять, моя работа сорок. Корпус 6 переберу полностью, корпус 3 не трону.
— Сегодня перевожу пятьдесят.
— Хорошо.
Она перевела через Сбер, посмотрела на остаток. На текущем счёте было сто восемьдесят семь тысяч до зарплаты двадцать пятого. Двадцать пятого придёт оклад, из него двадцать пять Лене в Тверь, восемь за Костину пересдачу, две поездки в Псков на могилу — отложить до осени. На отдельном вкладе лежал миллион сто, материнские, остаток с продажи дачи. Она не трогала их с восемнадцатого года и не собиралась.
Пятнадцатого июня, вечером, Марина вынесла мусор. У контейнеров пахло сиренью с детской площадки — где-то в кустах, поздняя, ленинградская, мать любила такую.
На лавочке у песочницы сидела Кристина с Полиной. К ней подходила молодая женщина в джинсовой куртке, с пакетом «Пятёрочки». Полина встала.
— Лид, забирай, — сказала Кристина, не оборачиваясь.
Женщина подняла Полину, поцеловала в висок.
— Полин, к маме поедем.
Марина застыла с мешком.
Женщина обернулась, заметила её взгляд, поправила лямку рюкзака.
— Здравствуйте. Я Лида, мама Полины. Забираю на выходные. Спасибо, что приютили их у себя.
— Полину?
— Полину. Кристина с Артёмом полгода как вместе, я с ним до этого шесть лет была.
Шесть лет. Марина слышала это число и поняла, что Лида — отражение её самой, только на шесть лет раньше.
Лида качнула девочку, развернулась к выходу со двора. На полпути остановилась, оглянулась.
— Слушайте, а Артём здесь хоть платит за себя? У нас в Балашихе он полгода не платил.
И ушла.
Кристина смотрела в песочницу.
Той же ночью Марина сидела за ноутбуком в кабинете. По работе она лазила в эти базы каждую неделю — обременения, аресты, чужие тяжбы по соседним участкам, всё, что цеплялось за объекты бюро. Знала, как искать. На сайте Балашихинского городского суда, через ГАС «Правосудие», она вбила фамилию Артёма и год рождения. Карточка открылась с третьего клика.
Дело номер два-восемьсот сорок два дробь две тысячи двадцать шесть. Истец — Кулагина О. В. Ответчики — Гречко А. В., Петрова К. С. Иск о взыскании задолженности по договору найма и выселении. Дата подачи — двенадцатое апреля. Рассмотрено в упрощённом порядке. Ответчики на заседание не явились. Решение от пятого мая — удовлетворить. Задолженность — двести десять тысяч, выселить.
Марина распечатала карточку на МФУ, два листа. Сложила в папку «Заречье-3», к договору на гонорар. Папка лежала на полке рядом с папкой Олега, той самой, где у него хранилась копия договора аренды реутовской квартиры с пятого июня прошлого года, договор номер семь, пункт пять точка три — расторжение по инициативе наймодателя с письменным уведомлением за тридцать календарных дней.
Она достала эту папку тоже.
В переговорной бюро в одиннадцать утра шестнадцатого числа сидели четверо: Виктор Степанович Рогов, директор бюро Алла Ефимовна, Гриша с папкой материалов и Марина. На столе — фотография повреждённого корпуса 6 и распечатка визуализаций.
Виктор Степанович посмотрел на фото поверх очков. Оправа золотая, тонкая, носил он её по делу.
— Соболева, у вас там что — война?
— Семейные обстоятельства. Восемнадцатого всё будет.
— Слушайте. Если не успеваете макет, я приму защиту по визуализациям и плану квартир. Восемь объектов вместе, я ваш почерк знаю. Один раз — можно.
— Спасибо. Сделаю с макетом.
Виктор Степанович повернулся к Алле Ефимовне.
— Алла, проект — Соболевой. На её имя. Решает она. Мне нужен только результат.
Алла Ефимовна кивнула. Гриша посмотрел в стол.
Марина допила воду из стакана.
Шестнадцатого, вечером, в гостиной горела одна лампа — высокий торшер у дивана. Полина уже спала за стеной. Артём сидел на диване, Кристина рядом, поджав ноги. Олег — в кресле, с пультом от телевизора.
Марина внесла макет на двух руках, поставила на журнальный стол. Подсветка не включена, но корпуса видно. Рядом положила синюю папку.
Она вдруг поняла, что это не спор о деньгах. Это тест на то, работает ли его «наше» в обратную сторону. Сможет ли он сделать для неё то, что она делала для него шесть лет.
— Олег.
— Что у тебя?
— У меня к тебе предложение. С двадцать второго июня по двадцатое июля выселяем твоих жильцов из Реутова. Пускаем туда моего племянника Костю на пересдачу и подработку. Бесплатно, как сюда.
Олег опустил пульт.
— Чего?
Марина открыла синюю папку. Достала договор, тот самый, с пятого июня прошлого года.
— Договор найма. Пункт пять точка три. Расторжение с уведомлением за тридцать дней. Сегодня шестнадцатое. Если уведомить сегодня — двадцать второго они съезжают. Тот же срок, тот же родственник, та же помощь.
Олег встал.
— Ты с ума сошла? Это моя квартира. У меня там жильцы по договору.
— По этому самому договору. Я тебе сейчас прочитала пункт.
— А эта чья? — Олег обвёл рукой гостиную, кухню, коридор. — Я в эту кухню четыреста тысяч вложил без расписки. Я тут шесть лет ремонтами занимаюсь. А ты мне юрист!
— А эта — моя. — Марина положила вторую распечатку поверх договора. — Я шесть лет говорила «наша». Зря. Это была только моя. И никакого пожара не было.
Олег посмотрел.
— Что это.
— Решение Балашихинского городского суда. От пятого мая. Выселение за неуплату двухсот десяти тысяч.
Артём поднялся с дивана. Кристина смотрела в пол, пальцы перебирали край пледа.
Олег молчал. Потом сказал, тише:
— Марин, это совсем другое.
— Это то же самое. Срок тот же, родня та же, помощь та же. Только теперь — твоя квартира, мой родственник, твоя выгода в простое. Сорок две тысячи в месяц.
— Я тебе про четыреста тысяч в кухню!
— Сорок две тысячи на двенадцать месяцев — это пятьсот четыре. Хочешь, я тебе их отдам сейчас, переводом, а ты мне напишешь расписку за кухню. Тогда мы будем в расчёте, и ты пустишь моего Костю.
Олег открыл рот. Закрыл.
— Ты издеваешься.
— Я предлагаю симметрию.
— Это другое! — крикнул Олег, и Полина за стеной заплакала.
Кристина вышла в коридор, не глядя. Артём — за ней.
Олег остался стоять у торшера. Свет падал ему сбоку, на щёку, на плохо выбритый подбородок.
— Марина. Ты не понимаешь.
— Понимаю. Шестнадцатое, двадцать три ноль семь. У меня послезавтра защита. Спокойной ночи.
Она забрала папку. Макет оставила на столе.
Семнадцатого, в семь сорок утра, Олег вышел в прихожую с дорожной сумкой и спортивной курткой через локоть.
— Один день дам тебе подумать, — сказал он, глядя в зеркало, не на неё. — Позвонишь — приеду.
— Не позвоню.
— Перебесишься — позвонишь.
Он хлопнул дверью так, что с косяка осыпалась известковая крошка.
Марина набрала слесаря с «Авито», сохранённый номер, два года назад менял ей замок на двери в кабинет. Ответил с третьего гудка.
— Сегодня сможете?
— К одиннадцати.
В коридоре Артём складывал коробки. Кристина одевала Полину.
— Простите, — сказала Кристина. Не глядя.
— Лида подъедет за вами?
— Подъедет.
Марина вышла на лестничную площадку, чтобы не стоять рядом, пока они выносят. Тамара Ивановна выгуливала свою таксу, спускалась.
— Леонидовна, замок меняешь?
— Меняю.
— Слесаря дать? Мой по понедельникам трезвый.
— У меня свой едет.
— Ну смотри.
Тамара Ивановна посмотрела в сторону Артёма с коробками. Не сказала ничего. Пошла вниз.
Восемнадцатого июня, в одиннадцать утра, в переговорной заказчика Марина включила подсветку.
Корпуса засветились изнутри, тёплым жёлтым. Виктор Степанович подошёл к макету, наклонился над корпусом 3. Заглянул в окошко второго пролёта.
— Соболева, у вас там кто-то стоит.
— Стоит.
— И что это у вас за традиция.
— Хозяйка дома. Я во всех макетах её ставлю. С восемьдесят девятого года.
Виктор Степанович выпрямился, кивнул.
— На месте, — сказал. — Поехали.
Защита заняла сорок минут. Протокол подписали. Алла Ефимовна по дороге к лифту сказала Марине:
— Гонорар двумя траншами, как договаривались. Первый — до конца недели.
— Хорошо.
Слесарь, мужчина лет шестидесяти, в синей куртке с надписью «Ремонт замков», докрутил последний шуруп в новом цилиндре в семь вечера. Протянул два комплекта ключей на голубом колечке.
— Старый сдать или себе оставите?
— Выкиньте.
— Точно?
— Точно.
Он сложил инструмент в чемоданчик, кивнул, ушёл.
Марина закрыла за ним дверь на новый ключ. Ключ сидел плотно, поворачивался в два оборота с лёгким щелчком. Она прошла по коридору, мимо кухни, мимо кабинета.
В комнате, где спала Полина, было пусто. Куртка Кристины не висела на спинке стула, потому что стула там больше не было — Артём забрал стул, у них таких не было. На полу осталась полоска пыли вдоль плинтуса, там, где стоял их чемодан. В воздухе ещё держался запах детского крема.
На подоконнике, в самом углу, у рамы, стояла бумажная фигурка ростом с мизинец. Инициалы «Л. С.», бумага желтоватая, край слегка обтрепался. Марина не помнила, как поставила её сюда. Видимо, утром, после того как Олег ушёл, и она ходила по квартире с папкой в руках — поставила на подоконник, чтобы не помять, и забыла.
Она не стала её перекладывать.
Низкое июньское солнце легло на половицы длинной полосой, дошло до подоконника, остановилось на бумажном плече фигурки. Ключ в её ладони ещё был тёплым от руки слесаря.
Бумажная женщина стояла лицом во двор, как стояла когда-то на отцовском чертёжном столе, в простенке второго пролёта макета цеха, тысяча девятьсот восемьдесят девятый.
Телефон на кухне коротко звякнул и замолчал.
Марина прошла на кухню — не к телефону, а к нижнему ящику стола, где у Олега лежали блистеры от давления. Открыла ящик. Закрыла. Не пошла смотреть, кто звонил.