Предыдущая часть тут:
Убедившись, что сестра заснула в будке, согреваемая собакой, он вошёл в дом. Родители спали на диване. Мирно так спали: мать к стене отвернулась, отец её укрыл грязным банным халатом и приобнял даже. Бывало у него такое – давно утраченные чувства пробивались через трещину пьяного сознания и выливались в никому не нужную, неумелую, даже пошловатую среди этой разрухи, ласку.
Витя замешкался. Мыслей отступить у него не было, он думал о том, как бы ему провернуть всё так, чтобы наверняка. И он с усилием подняв канистру, стал лить керосин, пропитывая им диван так, чтобы влага не попала на спящих на нём людей. Скорее всего, они не проснулись бы, но мало ли. Он лил керосин тонкой струйкой на диван, вокруг него, возле давно не топившейся печи – она треснула, когда она использовалась по назначению, едкий дым из трещины быстро заполнял пространство дома, а искры летели во все стороны. Витя плеснул керосин на гнилые доски, использующиеся в качестве дров, на саму печку, на пол. Керосин всё не кончался, и Витя уже не знал, что ещё им облить, и налил лужу перед входной дверью. Затем тщательно вытер руки, зажёг спичку и бросил её в печь. Деревяшки внутри вспыхнули. Если что-то пойдёт не так, то выяснят, что пожар начался с неисправной печки – отличное алиби.
Вторую спичку он бросил на диван – чтобы всё случилось побыстрее. Пламя занялось тихое и низкое, но разгоралось быстро. Мысленно Витя торопил: «Скорее, скорее! Чтобы не успели спасти! Господи, Боженька, помоги!»
Убедившись, что всё полыхает, а отец, спящий на не тронутом огнём островке, начинает шевелиться, Витя выбежал из дома, прихватив канистру, и подпёр первой попавшейся палкой входную дверь. Первая попавшаяся палка оказалась теми самыми граблями, которыми сосед хотел убить его собаку.
Канистру он бросил в старый заросший тиной колодец на их участке, услышал тихий всплеск, заглянул внутрь, но ничего не увидел – глубоко. Наблюдал, как трепетало в окнах пламя, как огонь охватывал старую бревенчатую избу, слушал гул, с которым всё это происходило. Услышал, как причитая бегут к их участку соседи. Ощущая жар, быстро подбежал и убрал от двери грабли, чтобы никто не заметил. Грабли и не понадобились, никто выбраться не пытался.
Затем Витя, отцепил цепь, на которой сидел заходящийся в лае пёс, достал разбуженную собакой сестру, вышел на улицу, перешёл через дорогу и сел на соседской лавочке. Гладил собаку, пел малышке песенку:
– Гори, гори ясно, чтобы не погасло!
– В шоке парень, – говорили про него в тот вечер. – Как сам-то выжил?
Он даже всплакнул, когда участковый сочувственно сообщил ему о смерти родителей. Актёром он был плохим, и не играл, а плакал искренне – от радости избавления. И не жалел он даже о том, что с сестрой его разлучают – ту какие-то дальние родственники забрали, а он не нужен оказался. Только о собаке жалел. Просил соседей приютить, когда его увозили, в лица односельчан вглядывался, только ни в ком желания собакой заниматься на разглядел. Ну не оставят же погибать животное на пепелище в самом деле!
– Браво! – крикнул Витя, вскочив на ноги, когда представление было окончено, и принялся хлопать в ладоши.
Зал поддержал его хлопками.
– И ещё раз сжёг бы их нахрен! А что вы не показали, как я ножницы взял и хотел ими батю в сердце! Чтобы наверняка! Но нет! Вдруг бы не попал, а разбудил только? А если бы попал, а он бы не сгорел, рану бы заметили! А так всё чётенько получилось! Виктор Сажин – герой! Спас сестру из горящего дома. А я и так герой! Герой, ёбана! Я же спас!
Он хлопал, кричал, бравировал своим поступком, в ладонях появлялись кровоточащие раны, движения его становились более медленными, ритмичными, подстраиваясь под общий темп. Занавес закрылся. Витя замолчал, взгляд его потерял осознанность.
* * *
– Пошли к Иванычу, – уверенно сказала Аделина Паше. – Я точно знаю, что Сажин вошёл сюда.
Паша подергал навесной замок и с сомнением посмотрел на подругу.
– Ладно, – развеселилась Аделина, – хрен с ним. Ни его, ни Алёшу никогда не найдут. Потому что ты мне не веришь!
– Говорят, Катька Никитична увольняться собралась, – невпопад сказал Ястреб, – мол, два воспитанника пропали за короткий срок, пока она тут работает, оба к побегу не склонные.
– Хозяин барин, – рассудительно ответила Аделина. – Только чуйка у меня, Паша, дело в билетах этих. Где он, кстати?
– Кто?
– Билет.
– Зачем он тебе? – Паша достал листок из кармана.
– Пошли к Иванычу, а? Покажем ему.
– Может, к Катьке? – поморщился Паша. – Иваныч отмороженный.
Аделина поджала губы и покачала головой.
* * *
Геннадий Иванович пригласил Пашу и Аделину присесть на стулья, сам расположился за учительским столом в одном из учебных кабинетов.
– Ну? – спросил он, без участия посмотрев над головами воспитанников.
– Я знаю, где Вяткин и Сажин, – уверенно сказала Аделина. – Только их там нет.
– Это как? – заинтересованности у Геннадия Ивановича не прибавилось.
Аделина собралась с мыслями и вполне внятно рассказала Геннадию Ивановичу про разговор Вити с Алёшей, а потом и про их с Витей разговор. Про билет, про то, как Паша забрал его, но она всё равно пошла в указанное время туда, куда указал ей Витя. И встретила там его, и она клянётся всем на свете, что ней это не приснилось, и что ничего она не перепутала.
Геннадий Иванович вопросительно посмотрел на Ястребова, тот пожал плечами и протянул воспитателю билет.
– Дата вчерашняя! – ткнула пальцем Аделина.
– Сегодняшняя, – поправил Паша.
– Это потому, что время полночь! – убеждённо сказала Аделина.
– Не пудрите ли вы мне мозги? – вот сейчас в глазах Геннадия Ивановича можно было уловить искру интереса.
– Да зачем нам это? – взвилась Аделина. – Я предупредить хочу! Если я тоже пропаду, то это из-за билета.
– Он же просрочен, – вставил Паша.
– А я исправлю! – парировала Аделина.
– Никуда ты, дура, не пойдёшь!
– Пойдём вместе!
– Да не пойду я, – не слишком уверенно сказал Паша и добавил, ещё более неуверенно:
– И ты не пойдёшь!
– Зассал? – хмыкнула Аделина.
– Один пойду!
– Нет! – с испугом сказала она и попыталась выхватить билет. – Одного не пущу!
– То есть ты без меня намылилась…
– Тишина! – хлопнул по столу Геннадий Иванович.
Наблюдая за перепалкой воспитанников, он вдруг понял, что говорят они совершенно серьёзно. И даже если Паша Ястребов не верил Аделине, то, когда она собралась идти ночью в нерабочее крыло, напрягся. Значит, что-то есть в их рассказе такое, на что стоит обратить внимание.
Двумя пальцами воспитатель взял изрисованный тетрадный листок и внимательно его изучил.
– В полночь нужно прийти… – начала Аделина.
– Ты уже сказала это раз тридцать, – оборвал её Паша.
– А вдруг он не понял?
– Он понял, – сказал про себя Геннадий Иванович.
– Вы с нами пойдёте? – спросила Аделина.
– Я один пойду, – Геннадий Иванович встал и покинул кабинет.
– Да блин! – выругалась Аделина.
– Тоже пойдём, хули нам, – Паша положил руку на её плечо и поцеловал в висок.