Письмо графини было не красивым.
Фекла боялась именно красоты: поздних слез, нежных слов, просьбы простить, будто мертвая барыня имела право еще и просить. Но Варвара Сергеевна даже перед смертью писала сухо. Бумага была хозяйственная, строки ровные, только к концу буквы начинали падать.
Фекла вскрыла пакет в комнате покойной.
Графиня лежала уже в гробу при свечах, лицо ее было спокойным до неприличия. Наталья стояла у окна. Матвей у двери. Павел не пришел. Он сказал, что не будет участвовать в очередном представлении ключницы. Бармин тоже не пришел, но Фекла знала: его отсутствие не значит, что он не слушает.
Первый лист они уже знали: про стекло и оттепель.
Второй начинался без обращения.
Фекла, если ты читаешь это при живом Матвее, значит, я наконец сделала хоть что-то вовремя. Если читаешь одна, значит, ты опять испугалась.
Фекла остановилась.
Наталья тихо сказала:
- Читайте.
Фекла читала.
Графиня писала о Лыковых: Митрофан спас старшего графского внука во время пожара в старом флигеле. Старый граф, потрясенный, подписал бумагу об отпуске семьи на волю. Бумагу должен был провести управляющий Бармин-старший. Но старый граф умер, наследники спорили, дела смешались, а Бармин сказал, что бумага "погодит".
Дальше шли подробности, от которых письмо становилось не исповедью, а делом. В какой день был пожар. Кто стоял свидетелем. Как Митрофан вынес мальчика через окно, обмотав руки мокрой скатертью. Как старый граф при всех сказал: "Такого долга деньгами не платят". Как через три дня позвал писаря, велел составить отпускную и велел Варваре Сергеевне напомнить, если он занеможет.
Я помнила, - писала графиня. - Но помнить без дела удобно. Такое поминовение ничего не стоит.
Матвей слушал и будто видел отца впервые не в чужой продаже, не в строке, не в слухе, а в огне: человек с обожженными руками несет чужого ребенка и еще не знает, что за это у его собственного сына украдут имя.
Потом Митрофана решили продать в чужое имение за хозяйственный долг. Арина пришла с требованием. Она не просила милости. Она требовала исполнить подписанное.
Я испугалась ее правоты, - писала графиня. - Правота крепостной женщины в барском доме звучит как бунт, даже если она говорит тише нас.
Матвей стоял неподвижно.
Наталья отвернулась к окну. Ей вдруг стало ясно, почему покойная графиня так любила говорить о порядке. Порядок в этом доме значил не справедливость, а тишину после чужого крика. Его поддерживали не только приказами: салфетками на столе, чистым стеклом, ровными дорожками в саду, тем, что виноватые вещи называли хозяйственными нуждами.
Она вспомнила, как сама вчера сказала "наш дом" и почувствовала стыд за это слово. Дом не становился ее только потому, что она вышла замуж за Павла. Но вина дома уже протянула к ней руку.
Фекла продолжала.
Бармин-старший обвинил Арину в краже мелких вещей из бельевой и в попытке поджога, чтобы скрыть старый пожарный долг. Митрофана увезли. Арину должны были отправить "подальше". Младенца Матвея собирались записать умершим, чтобы никто потом не искал ребенка семьи, которой была обещана воля.
Я велела спрятать его в оранжерее. Я сказала себе, что спасаю дитя. Это была правда. Но не вся. Я спасала и дом от правды, которая могла стать громче моей власти.
Фекла запнулась.
Матвей сказал:
- Дальше.
Фекла перевела дыхание. Следующая строка была зачеркнута, но не до конца. Сквозь чернила проступало: отдать его ей. Графиня хотела написать это и не написала. Даже в письме, составленном перед смертью, она сначала потянулась к правильному слову, потом закрыла его чертой.
Матвей тоже увидел зачеркнутое.
- Она знала, что надо было сделать, - сказал он.
Фекла кивнула.
- Да.
Арина просила только одно: сказать ей, жив ли сын. Я не сказала. Я позволила закрыть дверь. Фекла повернула ключ, но ключ был мой.
В комнате никто не двигался.
Фекла почувствовала, что если сейчас поднимет глаза, то не дочитает. Поэтому читала дальше.
Графиня писала, что много лет собирала обрывки: старый план, запись о смерти, черновик вольной, Аринину ленту, страницу инвентаря, письмо, которое Арина успела передать через Дуню, но которое графиня спрятала, не посмев ответить.
Я не спасла Арину. Не дай им второй раз убить ее сына бумагой.
Вот эта фраза была сухой и страшной. Не просьба. Приказ.
На полях возле нее стояла клякса. Не слеза, нет: графиня не расплывалась в письме до такой мягкости. Скорее капля лекарства или свечного жира. Но Фекла, глядя на нее, подумала, что иногда след от воска честнее слезы. Он не притворяется раскаянием, просто показывает: рука дрогнула.
Наталья закрыла лицо рукой.
Матвей подошел ближе.
- Она знала все эти годы?
Фекла опустила письмо.
- Да.
- И вы?
- Да.
- И батюшка?
- Да.
Он посмотрел на гроб.
- Все знали понемногу, чтобы никто не был виноват целиком.
Фраза осталась висеть над гробом. Фекла подумала, что точнее он не мог сказать. В доме вина была разложена по полкам, как белье: у графини приказ, у Бармина бумага, у священника запись, у Феклы ключ, у Дуни молчание, у Павла наследство. Каждый брал только свой кусок и говорил: это не всё. А Арина потеряла всё сразу.
Наталья прошептала:
- Матвей...
- Не надо.
Он взял письмо из рук Феклы. Прочитал последнюю страницу сам.
Там графиня объясняла последнюю волю: бумага об отпуске Матвея, оранжерейный дом как место, где спрятаны доказательства, запрет ломать стекло до оттепели, приказ Фекле передать ключи, когда правда будет названа. Юридические слова были осторожны, почти робки. Моральные - жестче.
Матвей читал медленно. Он не привык к таким оборотам, где одно слово могло открыть дверь или закрыть ее на годы. Отпустить. Передать. До рассмотрения. При свидетелях. Графиня словно и после смерти боялась назвать простое простым. Но между робкими строками проступало другое: она знала, что Павел будет спорить, что Бармин будет уничтожать, что Фекла может опять испугаться.
На последнем листе стояло:
Не позволяй им назвать это любовной прихотью. Старость моя не оправдание им и не утешение тебе. Если имя Матвея будет обесчещено, всё написанное мной станет новой ложью.
Наталья тихо вдохнула. Значит, графиня предвидела даже грязный слух. Значит, слух был не случайной дворовой плесенью, а ожидаемым оружием.
Если он откажется от моего дара, не удерживай его. Но скажи ему: это не милость. Это малое возвращение украденного места.
Матвей дочитал и положил письмо на крышку гроба.
- Нет.
Фекла не поняла.
- Что нет?
- Не возьму.
Наталья подняла голову.
- Оранжерею?
- Дар. Дом. Милость. Как хотите называйте.
- В письме сказано...
- В письме сказано, что она знала. Что она могла сказать Арине: жив. Одно слово. Не сказала. Могла оставить мне ленту. Не оставила. Могла назвать меня Лыковым до смерти. Не назвала.
Фекла сказала:
- Она боялась.
Матвей резко повернулся.
- Все боялись. Почему-то от вашего страха всегда страдали другие.
Фекла приняла это молча.
- Если я возьму оранжерею, - продолжал он, - скажут: графиня искупила. Нет. Не искупила.
Наталья тихо сказала:
- Тогда что вы хотите?
Он посмотрел на гроб, потом на окно, за которым темнела оранжерея.
- Хочу знать, где моя мать.
Фекла закрыла глаза.
- Мы не знаем.
- Значит, будем искать не подарок, а ее.
Он пошел к двери, но остановился.
- И еще. Я больше не буду вашим найденышем.
Это было сказано не Фекле одной. Графине, дому, книге, ключам, всем, кто тридцать пять лет берег его жизнь без имени.
За дверью послышались быстрые шаги. Павел все-таки пришел, но не вошел сразу. Он стоял за порогом, как человек, который опоздал к разговору и теперь хочет сделать вид, что не собирался участвовать.
Матвей открыл дверь сам.
- Вы слышали? - спросил он.
Павел посмотрел поверх его плеча на гроб.
- Слышал достаточно.
- Тогда знаете: я не прошу у вас позволения быть Лыковым.
Павел хотел ответить резко, но Наталья вышла из-за стола и встала так, что между ними стало трое: живой сын, наследник дома и женщина, которая больше не могла прятаться за мужниной фамилией.
- Павел, - сказала она, - письмо надо читать при свидетелях.
- Письмо покойной в горячке? При свидетелях? Ты хочешь выставить дом на двор?
Матвей сказал:
- Дом уже давно стоит на дворе. Просто двери были закрыты.
Павел побледнел.
- Береги язык.
- Берег. Тридцать пять лет.
И после этого Матвей ушел.
Павел остался у порога. Войти к гробу он все еще не мог или не хотел. Он смотрел на письмо, на Феклу, на Наталью и, кажется, впервые понимал, что мать оставила ему не только имущество, но и свидетелей против него самого.
- Вы все забываете, - сказал он наконец, - что дом должен жить дальше.
Фекла ответила:
- Вот потому и читаем.
- Нет. Вы хотите, чтобы он жил на коленях перед садовником.
Наталья устало покачала головой.
- Павел, никто не просит у тебя коленей. Просят имени.
- Имя не меняет порядок.
- Иногда меняет того, кто порядок держит.
Он посмотрел на жену так, будто увидел ее после долгой разлуки и не обрадовался встрече.
- Мать всегда любила устраивать испытания.
Фекла сказала:
- Это не испытание, ваше сиятельство. Это счет.
Павел ничего не ответил. Ушел быстро, уже не притворяясь, что случайно проходил мимо.
После его шагов тишина стала другой. Не спокойной - пустой. Так пустеет комната, где наконец назвали то, что все обходили, и никто еще не знает, что делать с названным. Свеча у гроба треснула, воск потек на подсвечник толстой белой слезой.
Фекла не вытерла воск со стола.
Когда Матвей ушел, Наталья подобрала письмо и снова положила его на стол.
- Что теперь?
Фекла посмотрела на гроб графини.
- Теперь барыня уже не прикроет нас своим приказом.
- Нас?
- Всех, кто молчал.
За дверью что-то скрипнуло. Фекла резко открыла.
В коридоре никого не было. Но на полу лежал маленький клочок бумаги, вырванный из инвентарной книги. Кто-то подбросил его или потерял.
На клочке было три слова старой рукой:
Арина. Передана. Ночью.
Фекла подняла его.
Письмо графини закончилось. Настоящий счет только начинался.
Глава 10 <<
Глава 12 >>