Осенний ветер гнал по аллеям усадьбы ворохи пожухлых листьев. Они шуршали под ногами, точно последние монеты, которые ещё оставались в кошельке у графа Вяземского. Дом, некогда славившийся балами и гостеприимством, теперь смотрел на мир мутными стёклами огромных окон. В них отражалось хмурое небо, и казалось, что даже природа оплакивает гибель древнего рода.
Анна, единственная дочь графа, стояла у разбитой беседки, кутаясь в старый шерстяной платок. Ей не было холодно. Внутри жила тягучая, обморочная пустота, которую не могла растопить даже самая тёплая шаль. Она смотрела на пруд, где жёлтые листья, будто утлые лодочки, тонули в тёмно-зелёной воде.
— Вы только поглядите на эту гордячку, Анна Петровна! — раздался скрипучий голос из-за кустов сирени. Из-за поворота дорожки выплыла экономка Марфа Игнатьевна, неся на вытянутых руках белое, словно саван, платье. — Третий день стоите на ветру. Простуду подхватить так недолго...
— Оставьте, Марфа Игнатьевна, — тихо ответила Анна, не оборачиваясь. — Пусть простуда. Всё лучше, чем кисея на балу.
— Эх, барышня, — экономка тяжело вздохнула, положив платье на скамью. Пальцы её, покрытые мозолями от многолетней стирки, дрогнули. — Вчера их сиятельство опять из города вернулись. И с собой купца привезли. Дородного. Глаза — как у сома в мутной воде. Фамилия — Зацепин. Пётр Кузьмич.
Анна вздрогнула, будто от пощёчины. Она помнила этого человека. В прошлую ярмарку в уездном городе тот рассматривал её так, как в её детстве рассматривали жеребят перед торгом. Медленно, с хрустом сжимая перламутровый мундштук, он сказал тогда отцу: «Погоди, граф, твоё имение у меня в кармане. А заодно и дочка. Пусть кровь облагородит моё деревенское семя».
— Не бывать этому, — выдохнула Анна.
— Бывать, — прошептала Марфа Игнатьевна, подобравшись ближе. — Третьего дня вексель подписан. Или вы за него завтра под венец, или усадьбу распродают с молотка. Вашего батюшку — в долговую яму. А вас — в гувернантки, ежели купец не возьмёт. Ему, слышно, наследников подавай. С благородной родословной.
В этот миг из дома донёсся грохот. Это граф Вяземский, пьяный уже с утра, опрокинул этажерку с фарфором. За ним, заискивающе улыбаясь, плёл что-то Зацепин — большой, вальяжный, самодовольный. Анна видела его силуэт в окне столовой. Купец взял со стола серебряный подсвечник, повертел в руках и кинул обратно, как ненужную вещь.
— Марфа, — голос Анны вдруг стал твёрдым, как лезвие. — Сегодня ночью в порту отходит бриг «Святая Ольга». Он идёт в Одессу. Мне нужна мужская одежда. Сапоги, рубаха, куртка. И деньги.
— Господь с вами, барышня! — экономка перекрестилась широким крестом. — Куда ж вы в такое время? Там матросы — шельмы, портовые крысы, кабаки…
— Лучше крысы в трюме, чем этот сом в спальне, — перебила её Анна. Впервые в глазах девушки вместо тоски вспыхнул огонь. Отчаянного, злого упрямства. — Идти некуда, Марфа Игнатьевна. Остаться — умереть. Приготовьте всё к полуночи.
…Порт встретил её солёным дыханием Невы, смешанным с запахом дёгтя, тухлой рыбы и дешёвого табака. Луна висела над мачтами, как обломанный ноготь. Анна — нет, теперь не Анна, а «Андрей», крестьянский парень, бежавший от рекрутчины, — пробиралась между бочек и якорей, то и дело проваливаясь сапогами в мокрые щели настила.
Бриг «Святая Ольга» покачивался у причала, поскрипывая такелажем. Это был старый, видавший виды корабль с облупившейся краской, но его корпус внушал уважение: дуб, скреплённый железом, — не чета хрупким щепкам прогулочных яхт.
— Эй, салага! — окликнул её хриплый голос. Из-за сходней вышел боцман — кривоногий, с лицом, исполосованным шрамами, и с медной серьгой в ухе. Он окинул Анну взглядом, цепким и брезгливым. — Ты чей будешь? Зачем шляешься ночью?
— Наниматься, — ответила Анна, стараясь говорить басом. Голос, однако, сорвался на испуганный фальцет. — Говорят, вам юнга нужон. Я сильный... дядьке в деревне гвозди гнул зубами.
— У нас не цирк, — боцман сплюнул за борт. — А видал я щенков вроде тебя. Через неделю ревут — маму зовут. Убирайся.
Он уже повернулся, но тут из каюты капитана донёсся рокот взволнованных голосов. Дверь распахнулась, и на палубу вышел высокий загорелый мужчина в синем сюртуке. Капитан Воронцов. Человек с тяжёлой челюстью и усталыми глазами, которые тем не менее видели всё вокруг.
— Что за шум, Григорий? — спросил он, взглянув на Анну. Секунду он смотрел ей в лицо. Долго. Слишком долго. Сердце девушки ухнуло в пятки.
— Юнга левый, ваше благородие, — буркнул боцман. — Жидковат.
— А ну, подойди, — приказал капитан. Анна сделала два шага вперёд, стараясь сутулиться сильнее. Капитан вдруг усмехнулся — одними уголками губ. — Как звать?
— Ан… Андрей, — едва не заикнувшись, выдохнула она. — Андрей Смирнов. Сирота.
Воронцов наклонился почти к самому её уху и шёпотом, так, чтобы не слышал боцман, сказал:
— Мне плевать, от кого ты бежишь, но на моём корабле ты работаешь за четверых. Будешь врать,выброшу за борт в первом же шторме.. Пошёл на камбуз, чистить картошку.
Он выпрямился и громко, для команды, приказал:
— Зачислить! Кок его в помощники. И чтоб через час драил палубу вместе со всеми.
Анна кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Когда капитан ушёл в рубку, боцман проводил его спину долгим, понимающим взглядом, потом перевёл глаза на девушку.
— Везучий ты, щегол, — процедил он сквозь зубы. — Видать, приглянулся ты ему. Только помни: в море врут трое — капитан, штурман и ветер. И все трое одинаково опасны.
За кормой, на берегу, пробили городские часы. Два часа ночи. Где-то там, в имение , экономка ее потеряли..А купец Зацепин, наверное, уже узнал, что невеста исчезла, и мечет громы и молнии.
Но это всё там. А здесь — качает чёрная вода, скрипит такелаж, и впереди — четыре недели до Одессы. Четыре недели, чтобы притворяться мальчишкой, не умереть от морской болезни и, самое страшное, ни разу не заплакать.
Анна обернулась на город. Луна погасла за тучей. И в полной темноте бриг «Святая Ольга» отчалил от причала, унося её в неизвестность.
***
Палуба ходила ходуном. Анна — нет, теперь уже твёрдо «Андрей» — сидела на корточках в камбузе, сжимая в руках почерневшую картофелину, и мир вокруг неё кренился, вздымался и проваливался в бездну. Где-то за тонкой переборкой выла Балтика, щедро окатывая бриг солёными брызгами.
— Молодой человек, вы мне всю камбузную утварь перепортите! — кок, грузный мужик с красным лицом по прозвищу Селедка, выхватил у неё нож. — Картошку чистить надо, а не смотреть на неё влюблёнными глазами. Или вас укачало?
— Н-нет, — выдавила Анна, чувствуя, как желчь подкатывает к горлу. Она не ела уже сутки. Да и не могла — каждый кусок требовал обратно.
Селедка хмыкнул, сунул ей под нос кружку с мутной водой:
— Пей. Маленькими глотками. И смотри на горизонт, когда выйдешь. Первые три дня всегда самые лютые. Дальше — привыкнешь. Или сдохнешь.
Она допила воду — горькую, отдающую дёгтем. И тут же её вырвало.
Когда спазмы прошли, Анна вытерла губы рукавом и выглянула в проход. Над палубой ходили серые валы. Ветер со свистом рвал такелаж, и где-то наверху, на рее, матросы — чёрные фигурки на фоне рваных туч — крепили паруса.
— Эй, салага! — окрик боцмана Григория прозвучал как выстрел. — Капитан велел, чтоб ты, как придёшь в себя, явился в каюту. Живо!
Капитанская каюта оказалась тесной, как мышеловка, но удивительно опрятной. В углу теплилась лампада перед иконой Николая Угодника. Стол был завален картами, а в маленькое овальное окно-иллюминатор хлестала вода.
Капитан Воронцов сидел в расстёгнутом мундире, без галстука, и набивал трубку. При виде вошедшего «Андрея» он не поднял головы.
— Закрой дверь. И не стучи зубами, противно.
— Я не стучу, — соврала Анна. На самом деле холод пробирал до костей. Она не высыпалась, от постоянной сырости зубы и правда сводило.
— Сядь, — капитан указал кивком на табурет. — Я сказал — сядь, не трясись. У меня на корабле матросы с капитаном сидят, не то что в ваших гостиных. Или в ваших гостиных всё ещё стоят?
Анна похолодела. Он знает. Знал с самого начала.
— Я не понимаю, о чём вы, ваше благородие, — прошептала она.
Воронцов наконец поднял на неё глаза. Серые, холодные, как балтийское море... Но в их глубине мелькнуло что-то, похожее на усталую усмешку.
— Утром первого дня, когда ты ползал на четвереньках по камбузу, у тебя упал платок. Я поднял. На нём вышито: «Анна». Ты тоже так считаешь, что у сироты Андрея из рязанских мужиков при себе дамский платок с монограммой — это нормально?
Анна молчала. Щёки её горели, но теперь уже не от качки.
— Ты чем думал, когда нанимался? — продолжал капитан, раскуривая трубку. — Думала, я слепой? Или дурак? У тебя руки не для швартовки, для фортепиано. Уши проколоты. И пахнет от тебя, мать твою, лавандой — дорогой, французской, не из тех, что на ярмарке продают. Я тебя на палубе почуял за три сажени.
Анна зажмурилась. Позор обжигал, как кипяток. Но сквозь позор пробивалась странная злость — на себя, на купца Зацепина, на разорившегося отца.
— Выдадите меня? — спросила она тихо.
Воронцов выпустил клуб дыма в потолок.
— Куда? На ближайшей стоянке сдам портовой полиции. Они тебя живо отправят папеньке под крылышко.
— Вы не понимаете, — прошептала Анна, и голос её дрогнул. — Если я вернусь — я умру. Не в переносном смысле. Я просто перестану быть. Меня отдадут замуж...Он меня купит, как вещь. Будет смотреть на меня, трогать своими сальными руками... — Она запнулась, сглотнула горький ком. — Лучше утонуть здесь.
В каюте повисла тишина, нарушаемая только скрипом корпуса и плеском волн. Капитан долго смотрел на неё — теперь уже не насмешливо, а тяжело, оценивающе.
— Сколько тебе лет?
— Девятнадцать.
— Господи Иисусе, — он потёр переносицу. — Все вы, дворяне, на одну колодку. Отцы пропивают имения, а дочерей продают, как щенят. И ты думала, на корабле лучше?
— На корабле ветер и свобода — сказала Анна тихо.
Воронцов покачал головой. Встал, подошёл к сундуку, вытащил оттуда толстую шерстяную фуфайку и бросил ей на колени.
— Наденешь поверх своей рвани. Иначе застудишь лёгкие. А больных я за борт не выбрасываю, но если помрёшь сама — матросы будут роптать.
— То есть... вы не выдадите меня? — сердце Анны пропустило удар.
— Не сегодня, — капитан вернулся к столу. — Но знай: если ты провалишь наше путешествие — неважно, чем: бабьими истериками, глупостью или тем, что какой-нибудь матрос вдруг захочет проверить, что у тебя под портами — я спущу тебя на берег, где захочу, без копейки денег и без документов. И будешь ты тогда ползти домой, побираясь и молясь, чтоб тебя не изнасиловали в первом же лесу.
Анна стиснула зубы.
— Не изнасилуют. Я сильная.
— Посмотрим, — капитан отвернулся к картам. — Иди. Завтра в четыре утра — на вахту. Боцман натаскает тебя по канатам. И ещё...
Он обернулся на мгновение.
— Забудь, как тебя зовут. Пока ты на борту — ты Андрей. Тихоня Андрей, который не снимает рубашку даже в бане, и который боится собственной тени. Поняла?
— Поняла, ваше благородие.
— Зови меня «капитан». А когда останешься одна — по батюшке. Но с другими — никаких «ваших благородий». Ты теперь мужик. А мужики капитанов матом кроют.
Она вышла на палубу. В лицо ударил свежий, хлёсткий ветер. Качка уже не казалась такой убийственной — организм привыкал, хоть и скрепя сердце. В небе, среди рваных туч, показалась бледная звезда.
— Эй, Андрей! — окликнул её молодой матрос с веснушчатым лицом. Его звали Васька Шмель — за мелкое телосложение и вечное жужжание песенок. — Кап не заругал? О, фуфайку дал! Быть тебе любимчиком.
— Да ну тебя, — буркнула Анна, стараясь грубить.
— Робкий ты, — Шмель усмехнулся. — Ночью в кубрике матросы рассказывать будут. Приходи, если не заснёшь.
Она кивнула и подошла к фальшборту. Внизу, в чёрной воде, отражались звёзды. Море дышало — медленно, могуче, равнодушно к человеческим драмам.
«Выживу, — сказала она себе. — Выживу или умру. Но замуж не пойду за это противного. ».
И в этот момент в её душе звериная тоска, грызшая всё это время, вдруг сменилась чем-то новым. Не надеждой — нет. Тихим, упрямым ремесленным чувством: «Делай, что должна, и будь что будет».
Из каюты капитана донёсся приглушённый звук — он играл на губной гармошке. Мелодия была жёсткой, разбойничьей, как сам вольный ветер.
Море качало корабль, корабль качал судьбы, и где-то далеко, за горизонтом, ждала Одесса.
Продолжение следует ...