Третьи сутки в море Анна перестала считать себя Анной. Она была Андреем — грязным, вечно голодным юнгой с мозолями, которые лопались и кровили при каждом движении. Она спала в кубрике, забившись в самый тёмный угол, лицом к стене, чтобы матросы не видели её лица во сне. Она таскала вёдра, драила палубу, училась вязать морские узлы и разучилась бояться сплёвывать за борт.
Васька Шмель, самый молодой из команды, взял привычку подначивать её:
— Андрей, а почему ты никогда не ходишь с нами в гальюн? Стесняешься, что ли, своего хозяйства?
— Отстань, — бурчала Анна, опуская голову. — У меня грыжа. Доктор в деревне сказал: париться нельзя и другим показывать.
— Гры-ы-жа, — протянул Васька, но отстал. Команда, впрочем, её приняла. Не как равного — как несчастное существо, которое жалели и иногда подкармливали сухарём, когда кок Селедка не видел.
Капитан Воронцов держался отстранённо. За все три дня он лишь раз обратился к ней — спросил, научилась ли отличать фок-мачту от грот-мачты. Анна ответила. Он кивнул и ушёл в свою каюту.
А на четвёртый день небо почернело.
Сначала — просто показалось, что опустился ранний вечер. Потом ветер стих. Полный, звенящий штиль, какой бывает только перед самым страшным.
— Шторм будет, — сказал боцман Григорий, нюхая воздух. Его шрамы порозовели — всегда перед непогодой. — Лютый. Все наверх, крепить паруса!
Анна никогда не видела настоящего морского шторма. В её дворянской жизни самой страшной стихией был весенний паводок в поместье, когда вода заливала погреб с соленьями. Теперь она стояла на палубе, и ветер — нет, ещё не ураган, но уже дыхание зверя — трепал её волосы, завязанные в тугой узел под шапкой.
— Чего встал, салага! — заорал боцман. — На бак! Крепить кливер!
— Я не умею, — прошептала Анна.
— Не умеешь — научат! Не научишься — убьёт!
Началось всё с дождя. Он не пошёл, он обрушился стеной — ледяной, хлёсткой, непроглядной. Секунда — и Анна промокла до нитки. Фуфайка, подаренная капитаном, намокла и стала весить как мешок картошки.
Потом пришла волна. Первая — ещё не страшная, так, предупредительный шлепок. Бриг накренился, и Анна едва удержалась на ногах, вцепившись в леер.
— Держаться! — чей-то голос перекрыл шум. — Крепитесь, братцы!
Волны стали выше. Чёрными горами накатывали они на бриг, захлёбывая палубу по самую грудь. Анна, спотыкаясь, побежала к носу, туда, где несколько матросов уже из последних сил сворачивали парус. Скользкая, мокрая парусина не поддавалась.
— Тяни, Андрей, тяни! — заорал ей в лицо один из матросов, дядька с выбитым зубом.
Она тянула. Пальцы скользили, верёвка резала ладони сквозь старые мозоли. Небо и море слились в один серый, беснующийся хаос. Дождь смешался со слезами — нет, она не плакала. Она просто не могла отличить влагу на лице.
И тут бриг накрыло.
Не волной — горой. Чёрной, солёной, всепоглощающей. Анна потеряла опору. Её оторвало от палубы и швырнуло в пустоту — туда, где нет ни верха, ни низа, только вода, вода во рту, в ушах, в лёгких.
«Тону», — мелькнула спокойная, даже какая-то блаженная мысль.
Но чья-то железная рука схватила её за шиворот и рванула вверх. Анна вылетела на поверхность, захлёбываясь, кашляя, извергая из себя море. Её волокли по палубе — грубо, больно, не считаясь с тем, бьётся ли она головой о доски.
— Дыши, дура! — прорычали над ухом.
Капитан Воронцов.
Он прижал её спиной к мачте и намертво примотал канатом.
— Сиди здесь! И не вздумай отвязываться — убью!
Она кивнула, уже не в силах говорить. Сквозь пелену она видела, как капитан бежит по захлёбывающейся палубе, как командует, как сам, наравне с матросами, тянет снасти. Вода сбивает его с ног — он поднимается. Снова сбивает — снова поднимается.
«Он как камень», — подумала Анна, теряя сознание.
…Она очнулась в каюте капитана.
Лежала на его койке, укрытая тремя одеялами. За иллюминатором всё ещё бушевало море, но теперь уже не так люто — шторм уходил, оставляя после себя тяжёлую, маслянистую зыбь.
— Живая? — спросил Воронцов. Он сидел в углу и пил что-то из медной кружки.
— Кажется, — прошептала Анна. Она попыталась приподняться и застонала: всё тело было одной сплошной ссадиной.
— Лежи, — приказал капитан. — Ты ударилась головой о леер. Кровь я остановил.Шея не болит?
— Не знаю. Всё болит.
Воронцов помолчал. Потом сказал, глядя не на неё, а в иллюминатор:
— Я же говорил тебе — на корабле не место женщинам. Ты почти умерла. Если б я не успел на бак, тебя смыло бы за пять секунд.
— А как же Вам удалось? — спросила Анна тихо.
Капитан повернулся. Глаза его — обычно холодные, расчётливые — сейчас смотрели устало и почти растерянно.
— Потому что следил за тобой. Всё это время. Как дурак, следил. Каждую вахту.
— Зачем?
— Хотел бы я знать, — он горько усмехнулся и отпил из кружки. — Зачем в своё время полез в море, бросив невесту на берегу? Зачем пять лет никуда не писал? Зачем вчера не выбросил тебя за борт, когда понял, что ты врёшь.Дурость. Жалость. Глупость.
Анна молчала. Под одеялами было тепло. В углу всё так же теплилась лампада у Николая Угодника.
— Вы бросили невесту? — переспросила она.
— Я бросил всё, — сказал капитан. — Имение, чин, родственников. Потому что полюбил море. А люди… люди любят и бросают. Такая уж у них привычка.
— Значит, я могу вам не верить, — сказала Анна.
— Именно, не верь, — кивнул Воронцов. — Я — капитан. А капитаны всегда выбирают корабль. Даже когда сердце кричит, что надо выбрать человека.
Он встал, поправил на ней одеяло — неловко, по-мужски, дёргано.
— Отдыхай. Завтра придёшь в себя — и снова на вахту. Шторм не последний.
— Капитан, — окликнула она его, когда он уже взялся за дверную ручку.
— Что?
— Спасибо.
Он не обернулся. Вышел. Из-за двери донеслось — тихо, с хрипотцой:
— Не за что, Анна.
Она закрыла глаза. Корабль покачивало. Шторм остался позади, но впереди был ещё путь до Одессы — и куда более опасный путь внутри собственного сердца.
***
До Одессы оставалось три дня пути, когда море наконец успокоилось. Оно лежало перед бригом гладкое, как скатерть, и такое же синее — только не купеческая парча, а живое, дышащее, с золотыми бликами на гребнях волн.
Анна стояла на баке, опершись о фальшборт, и впервые за всё плавание позволила себе смотреть на воду без страха. За десять дней она научилась многому: различать паруса, драить палубу с закрытыми глазами, спать в кубрике, зажав в кулак нож, и — самое трудное — не краснеть, когда матросы травили замысловатые истории про женщин.
Васька Шмель подошёл сзади, положил ей на плечо веснушчатую руку:
— Эй, Андрей, грустишь? Завтра уже Одесса. Пойдём в кабак, я тебя научу пить ром, как настоящий морской волк.
— Не хочу, — сказала Анна, отодвигаясь.
— Ты странный, — Васька пожал плечами. — Всё плавание как неживой. И капитана боишься, а он к тебе добрее, чем ко всем. Не смотри, что рычит. Он, когда сердится, просто боится, что мы помрём по глупости.
Анна ничего не ответила. Она думала о том, что будет завтра. Одесса — большой порт. Там можно затеряться, найти службу, начать новую жизнь. Но где взять деньги? Где взять документы? И главное — как перестать быть «Андреем», когда в натруженных руках, в походке, в огрубевшем голосе уже почти не осталось той прежней Анны, которая боялась испачкать платье?
Вечером, когда солнце клонилось к закату и море стало малиновым, капитан Воронцов приказал позвать «Андрея» в каюту.
Анна вошла. В каюте пахло табаком и кожей. На столе, кроме карт, теперь лежала стопка чистых листов бумаги, пузырёк с чернилами и перо.
— Садись, — сказал капитан. Он выглядел иначе, чем в прошлую их встречу. Не сурово — скорее как человек, который долго что-то решал и наконец решил.
Анна села на табурет, как тогда, в первую ночь, только сейчас не дрожала.
— Вы хотите высадить меня в Одессе?
— Хочу, — кивнул Воронцов. — Но не высажу. Не имею права.
Он подвинул к ней лист бумаги.
— Смотри. Это прошение на имя одесского градоначальника. Прямо сейчас я пишу, что «Андрей Смирнов» — не мужского пола, а женского. Что я, капитан Воронцов, принял на борт беглянку из благородных, спасая её от насильственного брака. Что никакого мошенничества с её стороны не было, а была лишь крайняя нужда.
Анна побледнела.
— Вы хотите меня выдать? Зачем? Чтобы получить похвалу от властей?
— Нет, — сказал капитан тихо. — Чтобы ты могла жить.
Он взял другой лист.
— А это — моё свидетельство о том, что ты принята в мою команду как вольная женщина, переодетая по необходимости. С подписью и печатью. С такой бумагой никто в Одессе не имеет права тебя задержать, выдать твоему отцу или тому купцу. Ты получишь свободу.
Анна не верила своим ушам.
— Но зачем вам это? Вы же говорили — капитаны выбирают корабль.
— Говорил, — Воронцов отвернулся к иллюминатору, за которым горел закат. — И врал. Себе врал, не тебе.
Он помолчал.
— Ты спросила меня про невесту. Я действительно бросил её десять лет назад. Я любил её, но струсил. Мне казалось, что море — это свобода, а свадьба — клетка. Я ушёл и не вернулся. Через год мне написали, что она вышла за другого. Я обрадовался. Подумал — вот, всё правильно, я не виноват, она уже счастлива.
— И вы ошиблись?
— Ошибся, — капитан повернулся, и в его глазах Анна увидела ту же тоску, что носила в себе сама все эти месяцы. — Через пять лет я узнал, что тот другой бил её. Что она умерла от чахотки, потому что он не звал доктора, жалел денег. А я... я был в море. И ничего не знал.
— Вы не могли знать.
— Мог. Мог остаться. Мог быть с ней. Мог, мать её... — он сжал кулак и с силой ударил по столу. Чернильница подскочила. — К чёрту. Не о том речь.
Он посмотрел на Анну в упор.
— Ты не она. Ты — другая. Ты не бежишь от любви, ты бежишь от рабства. И я не хочу проснуться через десять лет и понять, что снова поступил как трус. Что мог спасти — и не спас. Поэтому я делаю эти бумаги. И поэтому...
Он запнулся.
— И поэтому? — тихо спросила Анна.
— И поэтому я прошу тебя... не уходить. Остаться на корабле. Не как Андрей — как Анна. Женщина в моей команде такого не видали, но на кой мне эти порядки? Я старый волк. Мне нужен человек, которому можно верить. Ты не умеешь врать по-настоящему — только молчать. Это одно и то же в море: и тот, кто не врёт, и тот, кто молчит о правде, одинаково надёжны.
Анна смотрела на его руки — грубые, в шрамах, которые вязали снасти и писали сейчас письма о её свободе. Потом — в его глаза. Серые, усталые, но без той колючей брони, что была в первую ночь.
— А если я откажусь? — спросила она.
— Твоё право, — капитан подвинул к ней оба листа. — Завтра в Одессе ты сходишь на берег свободной женщиной. С этими бумагами ты можешь устроиться гувернанткой, компаньонкой, даже уроки давать — не пропадёшь. Дворянка всё-таки.
— Я больше не дворянка, — сказала Анна. — Я юнга.
— Ты та,кем захочешь быть, — ответил Воронцов.
Она молчала долго. Слышно было, как на палубе матросы поют песню — тягучую, разбойничью, про чёрное море и красную девицу, которая ждёт на берегу.
— Я остаюсь, — сказала Анна.
Капитан поднял бровь.
— Не передумаешь?
— Не передумаю. — Она придвинула к себе чистый лист. — Но на одном условии.
— Каком?
— Вы научите меня управлять кораблём. По-настоящему. Не просто драить палубу. Чтобы я сама могла стать на штурвал — в случае чего.
Воронцов усмехнулся — по-настоящему, впервые за всё плавание.
— Упрямая, как якорь. — Он протянул ей руку. Анна пожала её — крепко, не ломаясь, по-мужски. — Идёт. Научу.
— Косы я остригу, — сказала Анна. — В Одессе. Первым делом.
— Ну вот, — капитан убрал бумаги, кроме одной, который оставил на столе. — Это останется у меня. На память о том, что я чуть не сделал глупость — не поверил тебе.
— А что это за бумага?
— Твоё прошение о паспорте, — сказал Воронцов. — На имя Анны Воронцовой. Потому что, если ты остаёшься в моей команде, ты должна носить мою фамилию. Для виду. Чтобы никто не приставал.
Он покраснел. Впервые — за всё время. Анна заметила это и вдруг улыбнулась — светло, по-девчоночьи, той улыбкой, которую прятала под шапкой и рваной курткой целых десять дней.
— Для виду, — повторила она. — Хорошо. А потом?
— А потом — как море скажет, — капитан взял гармошку и заиграл ту же разбойничью, только теперь — чуть медленнее, чуть нежнее. — В море всё просто, Анна. Или ты идёшь до конца, или тонешь по пути. Третьего не дано.
На палубе поднялся ветер. Он нёс с собой запах Одессы — земли, свободы, начинающейся жизни. Бриг «Святая Ольга» качался на лёгкой волне, и уже за горизонтом угадывались огни порта.
Анна — уже не Андрей, пока ещё тайно, но скоро и для всех — вышла на бак. Звёзды над головой были те же, что над «Отрадным», но смотрелись они иначе. Не как укор, а как обещание.
Васька Шмель подошёл к ней, удивился:
— Андрей, ты чего улыбаешься?
— Просто, — сказала Анна. — Ветер хороший.
— Дурак ты, Андрей, — махнул рукой Васька. — Ветер как ветер. Ну, пойдём ужинать, Селедка уху сварил — пальчики оближешь.
Она пошла за ним. И на пороге камбуза обернулась на корму, где в свете фонаря стоял капитан Воронцов. Он кивнул ей. Она кивнула в ответ.
Продолжение следует ..