Глава 7. Последняя
Солнце взошло над Крестовским островом впервые за трое суток — яркое, почти весеннее, заливающее особняк таким потоком света, словно сама природа решила изгнать накопившуюся тьму. После бессонной ночи гости собрались в гостиной. Лица их были измучены, но в глазах тлел тот особый огонь, какой бывает у людей, перешедших черту страха и обнаруживших, что за ней ещё есть жизнь.
Ирен сидела в кресле, кутаясь в плед. Шрам на её шее начал заживать, и Гнедич заверил, что через месяц от него останется лишь тонкая белая полоска. Сама она, впервые за эти дни, заговорила — тихо, но твёрдо:
— Я хочу увидеть его лицо. Не в трансе, не в кошмаре. Просто увидеть и сказать ему то, что должна.
Дрезен, стоявший у камина, обернулся. Он тоже словно вышел из оцепенения. За ночь он принял какое-то решение — это читалось в его распрямившихся плечах, в том, как он перестал прятать глаза.
— Я всю ночь думал о Лидочке, — произнёс он. — О куклах, о духах, о том, что он написал про меня в дневнике. И знаете... Это было чудовищно. Но это была правда. Я привязался к мёртвому сильнее, чем к живому. Я хоронил жену три года и не заметил, что сам лёг в гроб рядом с ней. Он вытащил меня оттуда. Сам того не желая.
Борков кашлянул. Он выглядел хуже всех — ночи без сна обострили его черты, под глазами залегли тени. Но когда он заговорил, в голосе его звучала незнакомая прежде интонация — честность.
— А я понял, что нельзя жить с голосом мёртвого тестя в голове. Он не тесть. Он — моя совесть, которую я загнал в гроб, чтобы не слышать. Я найду адвоката и сам пойду в прокуратуру. Пусть разбираются с теми махинациями. Я устал бояться.
Истомина, сидевшая в углу с чашкой остывшего чая, вдруг усмехнулась — не язвительно, как обычно, а грустно.
— А я уничтожу все плёнки. Все записи. Всё, что собирала годами. Знание, которое даёт власть, — это отрава. Он показал мне это наглядно. Я не хочу быть такой, как он.
Гнедич, чья шея была всё ещё замотана бинтами, кивнул.
— Я ухожу с кафедры. Буду преподавать, но не вскрывать. Хватит с меня покойников. Пора повернуться к живым.
И только Северов молчал, глядя на Софью. Та, чувствуя его взгляд, поднялась. Агнесса, лежавшая у её ног, тоже встала — кошка почти оправилась после ночной схватки, лишь на боку остался выбритый клочок шерсти, куда Гнедич наложил швы.
— Господа, — произнесла Софья, — прежде чем мы покончим с этим делом, я должна рассказать то, что обещала. Вы хотели знать, кто такой Павел Романов на самом деле. И что я поняла о нём этой ночью.
Она взяла со стола старую фотографию, найденную в тайнике, — ту самую, где прадед стоял с мальчиком-воспитанником.
— Вчера, когда я держала ключ перед ним, я увидела кое-что. Не знаю, было это в междумирье или в моём собственном разуме, но я увидела его детство. Прадед не просто выгнал его деда. Он проклял его. Буквально — теми словами, которые я прочла в его дневнике. «Ты будешь вечно стоять на пороге, но никогда не войдёшь. Ты будешь любить, но не получишь взаимности. Ты будешь умирать, но не умрёшь». Это не метафора. Это работало.
— Проклятие? — с сомнением переспросил Борков. — В двадцать первом веке?
— Назовите это внушением, — ответила Софья. — Прадед был мастером внушения. Он внушил своему ученику, что тот проклят. И тот поверил. Передал эту веру сыну, а сын — внуку. Павел Романов рос с мыслью, что он не живой и не мёртвый, а нечто среднее. Что единственный способ снять проклятие — вернуть то, что украл прадед: дом, дар, женщину рода.
— И поэтому он одержим вами, — закончил Северов.
— Да. Но он ошибается. Проклятия нет. Есть лишь вера в него. И если эту веру разрушить — разрушится и его сила.
Она подошла к двери в холл.
— Он вернётся. Он не может не вернуться. Он стоит на пороге уже много лет и боится войти. Сегодня мы откроем ему дверь. По-настоящему. И пусть войдёт, как гость. А не как мститель.
— Вы предлагаете впустить его? Добровольно? — опешил Дрезен.
— Именно. Мы все здесь совершили одну ошибку: мы отказали ему. Каждый по-своему. Дрезен отказал в деньгах. Борков — в доступе. Истомина — в уважении. Ирен — в сочувствии. Гнедич — в лечении. Северов — в правосудии. Я — в любви. Он не злодей, господа. Он — наша коллективная вина. Пора её искупить.
— Но он пытался убить Ирен! — возразила Истомина.
— Он пытался напугать, — поправила Софья. — Если бы он хотел убить, мы бы уже лежали в могилах. Он талантливый токсиколог и патологоанатом. Он мог отравить всех нас за этим столом. Но он не сделал этого. Он ждал чего-то. Возможно, сам не знал, чего именно.
Северов подошёл к ней и заглянул в глаза.
— Вы уверены, что справитесь?
— Нет, — честно ответила Софья. — Но я попробую. И вы будете рядом. Все вы.
Она взяла Агнессу на руки и направилась к входной двери. Остальные, помедлив, последовали за ней — странная процессия, напоминающая не то похороны, не то свадьбу, не то суд присяжных, вышедший на выездное заседание.
Софья отодвинула засовы и распахнула дверь. Солнечный свет хлынул внутрь, заливая холл и отражаясь в медных канделябрах, в стеклянных подвесках люстры, в янтарных глазах кошки.
На пороге стоял Романов.
Он был без плаща — просто в старом, измятом сюртуке, явно украденном из гардеробной особняка. Рана на плече, куда попала пуля Северова, была кое-как перевязана обрывком ткани. Лицо, освещённое солнцем, выглядело не зловещим, а скорее жалким — лицо человека, который не спал много ночей и провёл их, забившись в какую-то щель, как раненый зверь.
— Я пришёл, — произнёс он хрипло. — Я не мог не прийти.
— Я знаю, — ответила Софья. — Входите, Павел. Дверь открыта.
Он замер на пороге. Ноги его словно приросли к камню. Лицо исказилось мукой.
— Не могу, — прошептал он. — Всегда, когда я пытаюсь войти, что-то держит. Словно стена. Словно кто-то стоит за дверью и не пускает.
— Это ваш дед, — сказала Софья. — Вернее, его внушение. Прадед сказал ему, что он никогда не войдёт в этот дом. И вы повторяете это себе уже тридцать лет. Но это ложь. Вы — не ваш дед. Вы — Павел Романов, человек, который может сделать шаг. Один шаг.
Он стоял на границе тени и света, и видно было, как в нём борются две воли — одна, внушённая десятилетиями, и другая, живая, человеческая, жаждущая покоя.
— Зачем вам это? — спросил он глухо. — Я пытался навредить вам и вашим друзьям. Вы должны ненавидеть меня.
— Я не ненавижу, — ответила Софья. — И они, — она обернулась на гостей, — тоже. Мы поняли кое-что за эти дни. Хотите узнать что?
Он кивнул.
Ирен первая шагнула вперёд из толпы гостей. Она подошла к порогу и остановилась напротив Романова — тонкая фигурка в мятом платье, с багровым следом на шее.
— Я смеялась над вами, — произнесла она. — На показе, когда вы сказали, что умираете. Я думала, вы драматизируете, чтобы привлечь моё внимание. Это было жестоко. Я прошу прощения.
Романов смотрел на неё, и в его зелёных глазах что-то дрогнуло.
Потом вышел Дрезен. Он держал в руке платок с монограммой «Л.» — тот самый, найденный в беседке.
— Я отказал вам в деньгах. У меня были миллионы, а вы просили на лекарства мизерную сумму. Я мог спасти вас тогда. Я не сделал этого. И простите меня, если сможете.
Потом вышел Борков. Он держал в руке лист бумаги с гербом Думы — тот самый допуск в архив, которого когда-то не дал.
— Я подписал его сегодня, — сказал депутат. — Не знаю, нужно ли вам это теперь. Но это всё, что у меня есть.
Следующей была Истомина. Она молча протянула Романову маленькую стеклянную пластинку — спектральный снимок.
— Это снимок того, что происходит с сознанием в момент клинической смерти. Я сделала его , перебирая старые данные. Вы были правы. Сознание не умирает вместе с телом. Вы оказались лучшим учёным, чем я. Я была несправедлива к вам.
Гнедич шагнул вперёд, сжимая в руке старый медицинский справочник.
— Я выписал вам рецепт и забыл о вас. Это врачебное преступление. Я написал явку с повинной и передал её полковнику. Меня лишат лицензии. Но до этого я хочу довести ваше лечение до конца. Если вы позволите.
Последним вышел Северов. Он не держал в руках ничего — только пистолет дулом вниз.
— Я вёл ваше дело десять лет назад, — произнёс он. — Вы были свидетелем. Но я должен был понять, что вы не просто свидетель, а жертва. Вы первый нашли ту девушку в склепе. Вы, а не убийца. Вы пытались помочь ей, но она умерла у вас на руках. И с тех пор вы пытались воскресить её — в своих опытах, в своём бреду. Я должен был защитить вас тогда. Я не смог.
Он поднял пистолет и протянул его Романову рукоятью вперёд.
— Если вы всё ещё хотите меня убить — стреляйте. Но если нет — я буду вашим защитником на суде. Даю слово офицера.
Романов смотрел на них — всех шестерых, стоящих перед ним с открытыми лицами и открытыми ладонями. Смотрел долго. Потом перевёл взгляд на Софью.
— А вы? — спросил он. — Что дадите мне вы?
Софья сняла ключ с груди и протянула ему.
— Свободу, — сказала она. — Этот ключ отпирает тайник, в котором лежит дневник прадеда. Там — его признание в том, что он
украл у вашего деда идею, а не дар. Что всё, на чём строилась сила нашего рода, — не в магии а в психологии внушения. Возьмите. Это снимет проклятие. Вы больше не должны стоять на пороге.
Он протянул руку к ключу — и замер. Пальцы его дрожали в миллиметре от старой меди. Потом он отдёрнул руку и попятился.
— Не могу, — выдохнул он. — Я не могу взять его.
— Почему?
— Потому что тогда я потеряю всё, — голос его сорвался на крик. — Я тридцать лет жил ради этой мести! Ради этого дома, ради этого ключа, ради вас! Если я сейчас возьму его, всё это окажется напрасным! Вся моя жизнь!
— Нет, — мягко сказала Софья. — Только сейчас она и начнётся.
Она взяла его за руку и вложила ключ в ладонь. Пальцы Романова сомкнулись вокруг старой меди. И в тот же миг он пошатнулся и переступил порог — вошёл в дом, впервые за тридцать лет, одной ногой, потом другой.
Солнечный свет упал на его лицо, и зелёное пламя в глазах погасло. Глаза стали просто карими — обычными, человеческими. Он зажмурился, словно после долгой темноты, и заплакал.
Агнесса, спрыгнув с рук Софьи, подошла к нему и потёрлась о его ногу. Кошка простила его раньше людей.
Северов подошёл и осторожно взял его под локоть.
— Пойдёмте, Павел, — сказал он. — Я вызову скорую. И адвоката. Вам нужен отдых, лечение и справедливый суд. Но сначала — отдых.
Романова увели в гостиную и усадили в то самое кресло, где три дня назад начался этот кошмар. Истомина укутала его пледом. Ирен принесла чай. Дрезен сел рядом, не говоря ни слова, просто чтобы быть рядом. Борков вызвал по телефону лучшего адвоката города. Гнедич готовил шприц с успокоительным.
Софья стояла у порога открытой двери и смотрела, как солнце заливает сад, как блестит мокрая трава, как сирень, побитая дождём, расправляет сломанные ветки. Жизнь продолжалась.
К ней подошёл Северов. Он больше не сжимал пистолет — тот лежал на столе, разряженный. В его руках был только маленький предмет — зеркальце из сейфа, то самое, из склепа, с которым он не расставался десять лет.
— Я должен вам признаться, — произнёс он тихо. — В дневнике была написана правда. Я хранил это зеркальце. Я смотрелся в него. Я думал, что вижу в нём её лицо — той девушки. Но теперь я понимаю: я видел вас. Всегда только вас.
Софья взяла зеркальце из его рук и поднесла к лицу. В отражении она увидела не себя нынешнюю, а ту, прежнюю, — девушку, которая десять лет назад случайно оказалась возле склепа Александро-Невской лавры и на миг отразилась в зеркальце мёртвой. С этого всё и началось: любовь, одержимость, поиск, круг, собравшийся в особняке.
— Я знаю, — ответила она. — Я знала это с первой нашей встречи.
Она положила зеркальце на подоконник, и в нём отразилось солнце. А потом задвинула створку, и зеркальце упало в сад, в мокрую траву, под сирень, чтобы больше никогда не возвращаться.
Северов взял её за руку. Она не отдёрнула её.
— Что теперь? — спросил он.
— Теперь — жизнь, — ответила она. — Обычная человеческая жизнь. Без духов, без междумирья, без проклятий. Мы все прошли через тьму и вышли к свету. Разве этого мало?
Из гостиной донёсся тихий голос Романова — он говорил с Ирен. Он спрашивал, правда ли, что шрам на её шее не останется навсегда. Она отвечала, что да, и что шрам — это не конец красоты, а её начало, потому что теперь она будет видеть в зеркале не только глянцевую оболочку, но и живого человека, который умеет прощать.
Часы в гостиной пробили полдень. Агнесса, свернувшись клубком на коленях спящего Павла Романова, мурлыкала в такт их бою.
Особняк на Крестовском острове больше не был крепостью, осаждённой тенями. Он снова становился домом. Странным, старомодным, полным портретов и канделябров, но домом. Где были живы все. Даже те, кто однажды переступил порог смерти, а теперь переступил порог прощения.
Конец