Лена шмыгнула носом, вытерла непрошеные слёзы, скатившиеся по щекам, и покачала головой. Она вдруг подумала о том, как странно всё в этой жизни переплетается: вчерашние враги становятся чуть ли не единственной опорой, а самые близкие предают с улыбкой на устах. Но сейчас, сидя за большим дубовым столом в уютной трёхкомнатной квартире, глядя на Ольгу, которая гладила свой округлившийся живот и улыбалась сквозь слёзы, Лена чувствовала, что всё идёт правильно.
— Знаешь, Оль, — тихо сказала Лена, отставляя бокал с соком в сторону, — я ведь тебя никогда не ненавидела, даже тогда, на стадионе. Мне просто было обидно и непонятно: за что?
— А я была дурой, — ответила Ольга, невесело усмехнувшись, и взяла Лену за руку. — Наслушалась дома, что мы лучше всех, что я имею право на всё, потому что у папы деньги. А когда папы не стало… знаешь, Лен, очень быстро понимаешь, что деньги — это не главное. Главное — кто рядом окажется, когда ты в грязи лежишь и встать не можешь.
Лена промолчала, только крепче сжала её пальцы.
— Вот ты, — продолжила Ольга, вытирая глаза ладонью, — ты одна из всего города пришла. Я бы на твоём месте, наверное, прошла мимо. Имела бы полное право. Ты же меня ненавидеть должна, а ты… жизнь мне спасла.
— Не должна, — отрезала Лена. — Никто никому ничего не должен, Оль. Это всё в прошлом. А в настоящем у меня есть работа, муж, и скоро появится ребёнок. Мне некого ненавидеть, мне радоваться надо.
— Ну вот и радуйся, — улыбнулась Ольга, выпуская её руку, и с вызовом добавила: — А я тебе помогу. Квартира ваша, без всяких «если». С Борисом я уже почти договорилась — он мужик хороший, работящий, только вы оба упёртые, хуже баранов. Я ему сказала: будете отказываться — обижусь на всю жизнь.
— Она правду говорит, — раздался из коридора голос Бориса. Он уже разулся, повесил куртку на плечики и теперь стоял в дверях кухни, потирая замерзшие руки. — Я уже пытался спорить, но с ней не поспоришь. Сказала: «Переезжайте, и всё».
— Вот и правильно, — кивнула Ольга, поднимаясь и направляясь к плите, где закипал чайник. — А теперь давайте ужинать. Я, между прочим, сегодня целый день старалась — и суп сварила, и пирог испекла. Не каждый день ко мне такие гости приходят.
Лена переглянулась с Борисом, тот развёл руками — мол, ничего не поделаешь, — и они оба тихо, едва слышно, рассмеялись. Смех был не громким, без прежней задорности, но каким-то тёплым, уютным, будто они и правда сидели за одним столом уже много лет.
Вечером, когда за окном снова завыла метель и снег запорошил все подоконники, Лена вышла на балкон, завернувшись в старый бабушкин платок, и долго смотрела в темноту. Город спал, только редкие огоньки машин прорезали снежную пелену. Она вспомнила бабушку Полину Сергеевну, её мягкие руки, тугую косу, которую та заплетала каждый вечер, и её слова: «Добрых людей, милая моя, всегда больше, чем злых».
— Ну что, бабуль, — прошептала Лена, глядя в заснеженное небо, — ты была права. Как всегда.
Она ещё немного постояла, ощущая, как холодный ветер щиплет щёки, а потом вернулась в комнату, где зажгли торшер и Борис с Ольгой раскладывали карты для вечерней партии в дурака.
— Идёт, — кивнула Лена, садясь за стол. — Только без поддавков, как в старые добрые времена.
— А у нас и не было никогда старых добрых времён, — заметила Ольга, тасуя колоду. — Но сейчас, может быть, и будут.
— Ну так давай их создавать, — ответила Лена и взяла карты.
Тяжёлые годы перестройки остались позади, но в рабочем посёлке с романтичным названием Звёздный ещё долго давали о себе знать их суровые отголоски. Огромный завод, когда-то стоявший в самом центре и кормивший половину посёлка, теперь пустовал и мрачно взирал на улицы разбитыми, тёмными глазницами окон. Люди проходили мимо, виновато опуская глаза. Многим было больно вспоминать, как совсем недавно здесь кипела жизнь: визжали станки, рабочие перекрикивали грохот цехов, а теперь царили только запустение и глухое забвение.
Только дети не разделяли этой взрослой печали. Они беззаботно носились в догонялки по пустынным цехам и коридорам, с грохотом выбивали уцелевшие стёкла и шарили по углам в поисках всяких интересностей. Устроившись на крыльце проходной, ребятня самозабвенно резалась в фишки, и их весёлые, задорные голоса разлетались по всей округе.
— Перебивай, фишка на ребро встала, не считается! — выкрикнул возбуждённый игрой парнишка, азартно хлопнув ладонью по бетону.
— Не зачёт! — тут же возразил другой. — Что ж тебе, она сама закрутилась и упала? Я своими глазами видел. Сань, подтверди, а? Всё правильно я говорю. Не умеешь играть по правилам — не садись за стол, место не занимай.
Ребята с увлечением колотили о бетонные плиты бумажные кругляши с яркими картинками, пыхтели от усердия и то и дело затевали потасовки. Кто-то, смастерив из проволоки и резинки рогатку, целился в батарею пустых бутылок, оттачивая меткость взгляда и твёрдость руки. И казалось, что во всём посёлке только здесь, в этом забытом и Богом, и людьми месте, ещё теплилась самая настоящая, непридуманная жизнь. Взрослые же, кто где сумел пристроиться, тянули непосильную лямку, чтобы заработать себе и детям на кусок хлеба, и игры их совсем не волновали. Одни находили работу на свиноферме, другие — на лесопилке, которую недавно открыли на въезде в посёлок, прямо у кромки леса, а третьи по утрам торговали на рынке, раскладывая нехитрый товар.
— Вот же поросята неугомонные! — воскликнула молочница, завидев бредущих по весенним лужам девчонок, и покачала головой. — Измазались-то как, с головы до ног, хоть бы родители пожалели таких грязнуль.
Девочки, даже ухом не поведя в её сторону, с громким заливистым хохотом прыгали прямо в ледяную воду, наперегонки выбивая фонтаны брызг. В мгновение ока их чистые опрятные курточки почернели от липкой грязи, а резиновые сапожки наполнились доверху холодной жижей. Лена и Соня, а именно так звали этих отчаянных проказниц, радостно подбрасывали вверх портфели и крутили их за лямки, словно пропеллеры. О школе можно было забыть ровно на десять дней, забыть о ранних подъёмах, о нудных уроках и строгих учителях — наступили долгожданные каникулы. Впереди их ждали только мультики по телевизору, толстые интересные книжки и долгие прогулки, пока совсем не стемнеет.
— Ворона, дура! Ворона, дура! — неожиданно грянул сзади целый хор звонких, противных голосов. — Вонючка, ворона!
Ольга Постникова, заклятый враг Лены Ворониной, налетела на неё со спины и толкнула изо всех сил. Лена не удержалась на ногах и с глухим шлепком рухнула прямо в лужу под всеобщий оглушительный хохот. Молочница, которая могла бы вступиться за детей, уже ушла по своим делам, и заступиться было некому. Лена, сжавшись в комок, отползла назад, неловко перебирая руками по мокрому асфальту.
— Что, ворона, нравится вода? — хохотнула Ольга, наступая на неё и нарочно поднимая тучи брызг. — Тёпленькая, смотри. Главное — не утони с головой в такой мелкоте.
Она обдала Лену огромной волной грязной ледяной воды, затем, небрежно махнув рукой своим неизменным спутницам, зашагала дальше, то и дело оглядываясь назад и довольно посмеиваясь. Соня бросилась к подруге, помогла ей подняться, кое-как вытерла рукавом перепачканное лицо и виновато опустила голову вниз, не в силах смотреть в глаза.
— Как же они мне надоели, сил больше нет, — буркнула она себе под нос. — И чего они к тебе пристали? Что ты им сделала?
— Не знаю, — тихо ответила Лена, отряхивая куртку. — Похоже, просто не любят меня, и всё тут. Ладно, пошли домой, а то бабушка ругаться будет. Хотя она всё равно будет ругаться, куда мы денемся.
Она отжала полы своей насквозь промокшей куртки, закинула за спину грязный, перепачканный портфель и понуро, волоча ноги, двинулась вперёд к старым двухэтажным домам, смутно видневшимся вдалеке.
На этот раз бабушка не стала её ругать, а молча отвела в ванную, помогла раздеться, а затем повела на кухню, где налила горячего чаю с мёдом и душистым малиновым вареньем. Лена всё ещё стучала зубами от холода, украдкой поглядывала на бабушку и рассеянно ковыряла пальцем подгоревший сырник, не чувствуя вкуса. Полина Сергеевна, женщина весьма проницательная, сразу поняла: кто-то помог её внучке так жутко выпачкаться и промокнуть до нитки. Она мягко, но тяжёлой от бесконечной работы рукой погладила Лену по голове.
— Что, опять обижают? — спросила она негромко, без лишних слов.
— Да нет, бабуль, это я сама поскользнулась, — соврала Лена, отводя взгляд. — Ты меня прости, пожалуйста, я больше так не буду, честное слово.
— Да, вижу я, что обижают, — вздохнула бабушка, окидывая взглядом грязную куртку внучки. — Чего врать-то понапрасну? Может, у Сони спрошу тогда, кто это над тобой так измывается, коли ты сама говорить не хочешь?
— Не надо, бабулечка, пожалуйста, — взмолилась Лена, хватая её за руку. — Это Олька. Толкнула меня и облила специально. Но я ей тоже ответила, ты не думай. Я ей куртку порвала. Будет знать, как связываться.
Полина Сергеевна ничего не сказала про порванную куртку, только тяжело вздохнула. Она печально покачала головой и принялась собирать грязную посуду со стола. Её морщинистые, потрескавшиеся от работы и времени руки ловко скользили по тарелкам и кружкам, а лицо приобрело задумчивое и скорбное выражение.
— Эх, Лена, Лена, — произнесла она, склонив набок седую голову. — Обидой и местью делу не поможешь. Только сильнее их озлобишь. Ты на неё внимания не обращай, сколько сил хватит. Глядишь, если не будет реакции, со временем и отстанут. А я вот после каникул всё равно схожу в школу, поговорю и с учительницей, и с этой самой твоей Ольгой. А если не поможет — я и до директора дойду, мне не впервой.
Лена торопливо дожевала сырник, запила его тёплым чаем и сердито посмотрела на бабушку исподлобья.
— Ну и сколько раз ты уже ходила? — пробормотала она хмуро. — А толку? Только сильнее злятся. И Олька, и Юлька, и Танька. У них же родители богатые, им всё с рук сходит. Вон, Ольге телефон сотовый купили, представляешь? Она теперь каждую перемену звонит старшей сестре, хвастается перед всеми, ходит и тычет им в лицо. Ещё у неё приставка есть к телевизору и проигрыватель с дисками мультяшными. А у нас что?
— Ой, я ведь чуть не забыла! — воскликнула бабушка и старательно вытерла руки о фартук. — Я сейчас, минуточку.
Она быстро сбегала в прихожую и достала из кармана своего старенького пальто маленькую, аккуратную коробочку.
— Вот, держи, — улыбнулась она, протягивая её Лене. — Это тебе подарок на окончание четверти. Тётя Лида, продавщица из ларька, сказала, что такие штуки сейчас у детей в большом почёте, все только о них и говорят.
— Да это же «электроника»! Могучие! — воскликнула девочка, извлекая из коробочки игрушку с крошечным, как спичечная головка, экраном. — Бабушка, спасибо тебе огромное, ты самая лучшая!
Под тихий, мелодичный писк электронной игрушки и сосредоточенное сопение Лены Полина Сергеевна домыла посуду, убрала её в шкаф и пошла к себе в комнату, чтобы продолжить вечернее вязание. Но Лена, наигравшись вдоволь, взяла книжку и присоединилась к ней, устроившись на старом диване. Бабушка расчесала её тёмные густые волосы своим старым, видавшим виды гребнем и заплела на ночь тугую, аккуратную косу.
— Прям как у твоей мамы, когда она была маленькая, — сказала она, поднеся к лицу Лены маленькое круглое зеркальце. — Я ей всегда точно такую же заплетала. Помню, приехала она как-то из лагеря, и представь себе, подхватила там вшей. Не спрашивай уж, как такое могло случиться. Пришлось побрить её наголо и мазать голову керосином, другого средства тогда не было. Вот это была настоящая трагедия! Почти год твоя мама ходила в платке, всё ждала, когда волосы хоть немного отрастут. Зато потом шевелюра стала ещё гуще, чем раньше, и мягче, как шёлк.
— А какая она была? — задала Лена свой извечный, вечный вопрос, который задавала уже сотню раз. — Расскажи ещё.
— Хорошая, — с улыбкой, тронувшей уголки губ, ответила бабушка. — Добрая и очень красивая. Самая лучшая на свете.
— Эх, вот бы на неё хоть одним глазком посмотреть, — вздохнула Лена, поджимая губы. — По-настоящему, не на старой выцветшей фотографии. А как она умерла? Ты мне никогда по-настоящему не рассказывала.
Полина Сергеевна опустила серые, выцветшие от слёз глаза и втянула голову в плечи, словно готовясь к удару.
— Челночницей она была, — сообщила она еле слышно. — Поехала за товаром далеко, а на обратном пути её ограбили. И не просто ограбили, а… в общем, не стало её. Тебе тогда едва годик исполнился, ты ещё и ходить-то толком не умела, только первые шаги делала. Пришлось мне сразу бросить работу, уйти из садика. Тяжело было, ох как тяжело. Хорошо, добрые люди помогли, кто деньгами, кто продуктами, кто советом. Добрых-то людей, милая моя, всегда больше, чем злых. Кто бы что ни говорил, а это правда.
— А папа? — чуть слышно спросила Лена, боясь услышать ответ. — Где папа сейчас?
Бабушка помолчала немного, собираясь с мыслями и силами, затем вытерла непрошеные слёзы, скатившиеся по побледневшим щекам.
— В тюрьме сидит твой отец, — впервые за столько лет сказала она чистую правду. — Уже десять лет. Натворил он дел… человека жизни лишил. Не твою мать, упаси боже, другого… Сам он потом говорил, что это вышло по нужде, что напали на него, пришлось обороняться. Но суд решил иначе, не поверил.
Лена запрокинула голову и заглянула бабуле прямо в глаза — строго, по-взрослому.
— Так он что, получается, плохой человек, мой папа? — прошептала она, сглотнув комок в горле.
— Я таких слов не говорила, — отрезала Полина Сергеевна твёрдо. — Какой бы он ни был, он всё равно твой отец. И не тебе его судить, запомни это. Ладно, хватит на сегодня разговоров. Давай спать, уже поздно, далеко за полночь. И смотри, не читай долго под одеялом с фонариком, а то завтра тебя за уши не поднимешь.
Лена, как это бывало обычно, бабушку, конечно же, не послушалась и почти до самого утра просидела над книжкой про находчивого хоббита, который отправился в опасное путешествие в компании отважных гномов и мудрого волшебника. А после того как дочитала последнюю страницу, она долго лежала без сна, заложив руки за голову, и думала о маме, которую никогда не видела, о папе, которого даже не помнила, и о том, как здорово было бы, если бы они вдруг в одно прекрасное утро оказались рядом — живые, настоящие. Вот тогда бы уж точно никакая Ольга Постникова со своими подружками не смогла бы её даже словом тронуть. Погружаясь в эти сладкие и горькие мечты, Лена и сама не заметила, как уснула, уткнувшись носом в раскрытую книгу и положив голову прямо на приключения хоббита.
После окончания каникул Ольга вдруг совершенно неожиданно изменила своё отношение к Лене. Сначала она словно бы перестала её замечать — как будто Лена превратилась в пустое место. Не стало привычных и уже ожидаемых Леной толчков в спину на переменах, мокрых тряпок, брошенных в лицо, и обидных, злых издевательств. Подружки Ольги — Таня и Юля — тоже обходили Лену стороной, а на уроках вдруг начали вежливо просить у неё списать домашнее задание или дать списать контрольную. Лена по своей душевной простоте и открытости обрадовалась такому повороту, решив, что обидчики просто потеряли к ней всякий интерес, и отстали. Она с облегчением наслаждалась этим долгожданным покоем, как глотком свежего воздуха. Но Соня, наблюдая за тем, как подруга украдкой, с улыбкой бросает недавним врагам шпаргалки на контрольных, скептически и озабоченно качала головой.
— Они что-то явно задумали, я тебе точно говорю, — предостерегала Соня Лену, хватая её за руку после уроков. — Какую-то новую гадость, и наверняка ещё похлеще всех предыдущих вместе взятых.
— Да ладно тебе, Сонь, вечно ты с подозрениями своими, — отмахивалась Лена беззаботно. — Не такие уж они и плохие, как ты думаешь. Вон Танька мне вчера после школы целую упаковку жвачек подарила, разных вкусов. А Ольга за контрольную пообещала, что купит мне новый пенал взамен моего старого, дырявого.
— Всё равно что-то здесь не так, — настаивала Соня, хмурясь. — Не бывает таких резких перемен просто так, ни с того ни с сего.
— Дурочка ты, — обиженно вспыхнула Лена, повысив голос. — Тебе вот пальцем поманили, а ты сразу и повелась на доброту. А я рада, что ко мне нормально относятся, наконец-то.
— Это ты дурочка, сама такая, — отрезала Соня, чувствуя, как к горлу подступает обида. — И вообще, иди ты знаешь куда со своей слепотой? Не хочешь слушать — не слушай.
— Ну и пожалуйста, — отвернулась Лена. — И не надо. Не очень-то и хотелось.
Рассорившись со своей лучшей подругой безо всякого сожаления с той стороны, Лена быстро примкнула к новому кругу общения во главе с Ольгой. Ольга, искренне обрадованная этой размолвкой и тем, что Лена осталась совсем одна, и в самом деле выполнила своё обещание — преподнесла ей новенький, блестящий пенал, полный ручек и карандашей. После школы они теперь часто отправлялись на стадион, где сидели на старых деревянных скамейках, болтая ногами и громко, на весь пустырь, смеясь над дурацкими, плоскими шутками Ольги. Соня издали, из-за угла школы, поглядывала на бывшую подругу и порывалась подойти, позвать её, но так и не могла заставить себя переступить через обиду. Боль, которую Лена ей причинила своими словами, оказалась слишком глубокой и острой.
— А ну-ка зацените, какие кроссовки мне папа из-за границы привёз, — похвасталась Ольга, вытянув вперёд ноги в новёхоньких, сверкающих белизной кроссовках. — Клёвые, правда? Таких здесь ни у кого нет.
— Да, очень клёвые, — тут же поддержала Таня, завистливо разглядывая обновку.
— Супер просто, — поддакнула Юля, кивая головой.
— А ты что скажешь, Рита… тьфу, вечно путаю, Лена? — засмеялась Ольга нарочито громко, и её взгляд упал на старые, драные, заштопанные в нескольких местах кеды Лены. — Бабка твоя, что ли, новые никак не может купить? Скажи, если хочешь, я тебе свои старые подарю. Там, правда, воняют они немного — собака моя в них спала, — но ничего, тебе не привыкать, ты же не привередливая у нас.
Громкий, оглушительный смех троицы разнёсся по всему стадиону, эхом отражаясь от трибун. Лена подскочила от стыда и злой обиды, кровь бросилась ей в лицо, и она рванулась было прочь, вскочив со скамейки.
— Да ладно тебе, я же пошутила, чего ты взъелась? — осклабилась Ольга, хватая её за рукав куртки. — Всё нормально, что ты такая чувствительная? Я совершенно несерьёзно. Не хочешь эти — другие найду, почти новые. Поносила всего пару раз.
— Не надо мне твоих кроссовок, спасибо большое, — буркнула Лена, тяжело дыша от нахлынувших эмоций, и снова уселась обратно на лавку, поджав губы. — И эти меня вполне устраивают.
Ольга достала из своего вместительного рюкзака прозрачный пакет с аппетитными сдобными булочками и принялась угощать всех присутствующих — всех, кроме Лены. Булочки выглядели просто умопомрачительно соблазнительно: шоколадные, посыпанные сверху сладкой кокосовой стружкой, они источали такой дурманящий аромат ванили и корицы, что у Лены свело желудок. Наблюдая за тем, с каким удовольствием девчонки уплетают их за обе щеки, облизывая пальцы, Лена сглотнула набежавшую слюну и демонстративно отвернулась в сторону.
— Ты что, тоже хочешь, что ли? — с деланным, театральным удивлением воскликнула Ольга, широко раскрыв глаза, и демонстративно отправила в рот последний, оставшийся кусочек.
— Хочу, — честно призналась Лена, чувствуя, как голодная тоска сжимает внутренности. — Но у тебя же больше нет, ты уже всё раздала и сама доела.
Ольга для вида заглянула в рюкзак, порылась в нём и горестно, притворно вздохнула, разведя руками. Таня и Юля замерли в напряжённом ожидании, их лица расплылись в неприятных, предвкушающих улыбочках.
— Действительно, ни одной не осталось, хоть ты тресни, — с притворным сожалением согласилась Ольга. — Слышь, Воронина, а я тут вот какую штуку придумала на ходу. Давай ты поцелуешь мне кроссовки в знак примирения, а я за это куплю тебе целую пачку таких булочек. Кроссовки-то ещё новенькие, чистые, никто их не носил, так что не брезгуй, сделай одолжение.
Под новый, ещё более оглушительный и дикий взрыв смеха, от которого заложило уши, Лена вскочила со скамьи и бросилась бежать прочь, не разбирая дороги. Но Таня оказалась проворнее — она ловко, по-кошачьи, схватила Лену за лямку портфеля и дёрнула назад, удерживая на месте. На выручку тут же поспешила Юля, и уже через пару секунд Лену обеими держали за руки и за одежду, волоком таща обратно к горделиво восседавшей на скамейке Ольге. Таня больно, с размаху, пнула Лену под колено, отчего та подогнулась, и толкнула её вперёд, прямо к ногам.
— Целуй, Воронина, целуй, куда деваться! — зашипела Юля, всей тяжестью наваливаясь на Лену и прижимая её голову прямо к грязной подошве Ольгиных кроссовок. — Целуй, вонючка поганая, раз мы велели!
— Да она, похоже, не хочет, — закричала Таня с азартом. — Упрямится, видите? Надо ей немного помочь, чтобы поняла, кто здесь главный.
И отвесила Лене такую звонкую, увесистую затрещину, что у той из глаз брызнули слёзы — крупные, солёные, унизительные.
— Плохо целуешь, плохо, — с качающей головой, осуждающе отозвалась Ольга, наблюдая за происходящим с высоты своего положения. — Не стараешься совсем. Фиг ты получишь тогда, а не булочку. И пенал свой новый можешь обратно отдать — не заслужила.
Туман застил глаза Лене, мир перед ней расплывался в мутном мареве, и она уже почти перестала сопротивляться, вяло дёргаясь, лишь в глубине души надеясь, что её истязатели не будут слишком долго растягивать это мучительное удовольствие. Но руки Тани и Юли всё сжимали её шею, больно били по спине, сжимали плечи, а сами они заливались откровенным, жестоким смехом, получая наслаждение от происходящего. Не выдержав этого давления и боли, Лена громко, навзрыд, заплакала и начала отчаянно биться, пытаясь вырваться из захвата, царапаясь и отталкиваясь ногами.
— Эй вы, соплячки, вы что там творите? — вдруг раздался совсем рядом грозный, низкий мужской бас, от которого вздрогнули все. — Совсем уже обалдели, что ли? Отпустите её немедленно!
Из узкого, тёмного проёма между школьной стеной и ржавой котельной, гремя шагами по гравию, выбежал какой-то мужчина и ринулся прямиком к лавкам, где возились и толкались девчонки. Таня и Юля, опешив от неожиданности и грозного окрика, продолжали удерживать Лену, растерянно и тупо глазея на стремительно приближающегося незнакомца.
— Отпустите её, кому сказал! — рявкнул мужчина, и его голос резанул слух, как нож. — Валите отсюда, пока целы!
Продолжение: