Он пережил итальянский поход, финскую кампанию, сражения с Наполеоном в Пруссии. Двадцать лет войны — и ни одна пуля не остановила князя Петра Багратиона. Остановил его осколок пушечного ядра. Но не сам осколок. А то, что последовало за ним.
Это история о том, как самый упрямый человек русской армии принял самое разрушительное решение в своей жизни.
Утром 7 сентября 1812 года, в день Бородинской битвы, Семёновские флеши стали самым кровавым местом на карте России. Три земляных укрепления на высоте 226.8 французы атаковали восемь раз. Восемь. Каждая атака — это тысячи людей, картечь, рукопашный бой, крики на двух языках.
Багратион лично повёл контратаку. Двадцать тысяч человек за собой.
Около полудня — осколок артиллерийского снаряда. Большеберцовая кость левой ноги. Кровотечение. Потеря сознания.
Русские войска, увидев, что командующий упал, начали отступать. Укрепления, залитые кровью с обеих сторон, остались позади. Французы, сами измотанные до предела, не решились преследовать.
Это была пауза. Кратковременное, почти случайное затишье.
И вот тут начинается другая история.
Главный врач армии Багратиона, Иван Гангард, незадолго до этого получил контузию и сам нуждался в помощи. Раненого командующего с огромным трудом доставили в медицинский пункт лейб-гвардии Литовского полка. Хирург Яков Говоров осмотрел рану. Диагноз подтвердил и лейб-хирург императорского двора Яков Виллие, прибывший позже: осколок, большеберцовая кость сломана.
Положение серьёзное. Но не безнадёжное. Пока.
Багратиону было около пятидесяти лет. По меркам полевой медицины 1812 года — возраст немолодой. Кровь, как напишет позже граф Ростопчин, "была испорчена" — по всей видимости, речь о хронических воспалительных процессах, не редкость для человека, десятилетиями проводившего кампании в самых разных климатах. Медики засомневались: делать ампутацию немедленно или нет?
Засомневались — и упустили время.
Потом начался транспортный кошмар. Тряская карета до Можайска. Остановка в усадьбе Большие Вязёмы. Москва — только 11 сентября, через четыре дня после ранения. Каждый толчок на дороге — это открытая рана без нормальной обработки.
В Москве собрался консилиум. Врачи предложили операцию по удалению осколков. Предложили ампутацию.
Багратион отказался от всего. Категорически.
Он отвергал хирургическое вмешательство. Отказывался принимать назначенные медикаменты. Принял, в итоге, хину — и та не помогла, что он и сам признавал. Обычных солдат оперировали без лишних слов, по усмотрению хирурга. Но генерал сам определял тактику своего лечения.
Граф Ростопчин навестил его и оставил запись: Багратион был в сознании, страдал сильно, но всё думал о Москве, а не о ноге. Когда стало ясно, что город придётся оставить, он написал Ростопчину: "Прощай, мой почтенный друг. Я больше не увижу тебя. Я умру не от раны моей, а от Москвы".
Он понимал. И всё равно не сдавался врачам.
14 сентября его вывезли из уже занятой французами Москвы. На следующий день состояние резко ухудшилось. Остановились у Троице-Сергиевой Лавры. Медики снова настаивали на ампутации. Снова — отказ.
Багратион настоял ехать в имение Голицыных, в село Симы под Юрьев-Польским.
Только там, почти через две недели после Бородина, врачи наконец вскрыли рану. То, что они увидели, было уже приговором: сломанная кость, фрагменты ядра, частицы ткани, нити перевязочного материала. И гной. Много гноя.
Открытая рана, без нормальной хирургической обработки, почти две недели в дороге. Это не лечение. Это медленное разрушение.
24 сентября 1812 года Пётр Иванович Багратион скончался от гангрены.
Здесь хочется остановиться и сказать прямо.
Медицина того времени была несовершенна. Антибиотиков не существовало. Полевая хирургия — это нож, пила и скорость. Ампутация при таком ранении давала реальный шанс на выживание, особенно если провести её в первые часы. Именно поэтому хирурги так настаивали.
Но Багратион выбрал иначе.
Потомок грузинских царей, человек с орлиным носом, над которым в молодости посмел подшутить Денис Давыдов — и который потом сделал из этого остроту сам, при случае. Тот самый генерал, который говорил адъютантам: если враг "на носу Дениса Давыдова" — труби тревогу немедленно, а если на моём — успеем отобедать.
Человек с юмором. С достоинством. С железной волей.
Эта же воля его и погубила.
Историки до сих пор осторожно обсуждают обстоятельства ранения: был ли он лично в контратаке или находился на командном посту — версии расходятся. Одни источники называют рану лёгкой, другие тяжёлой. Кто-то пишет о пуле, кто-то о картечи. Яков Говоров, лечивший Багратиона до последнего, оставил подробный медицинский отчёт, но и он не расставил все точки.
Зато одно известно точно: решение не оперироваться он принял сам. И не отступил от него ни разу.
Есть в этом что-то, что трудно осудить. Человек всю жизнь командовал, контролировал, вёл за собой. И в момент, когда его тело стало полем боя, он не собирался сдавать командование врачам. Даже если это стоило ему жизни.
Особенно горько вот что: если бы рану обработали сразу, прямо у флешей — шанс выжить был. Медики знали это тогда. Мы знаем это сейчас.
Бородинская битва стала одной из самых кровопролитных однодневных сражений в истории. Около 70–80 тысяч убитых и раненых с обеих сторон за один день. Наполеон потом называл её самой страшной из всех своих битв. И при этом не считал её победой — потому что русская армия отступила, но не была уничтожена.
Багратион держал фланг до последнего.
Его похоронили в имении Голицыных. В 1839 году, по инициативе Дениса Давыдова — того самого поэта с хулиганскими стихами про нос, — прах Багратиона перенесли на Бородинское поле. Туда, где он упал.
Война его не сломала. Он прожил двадцать лет в седле, под картечью, в снегах и в зное. И пал не от вражеской силы, а от собственного решения.
Назовём вещи своими именами: это был выбор. Осознанный, упрямый, трагический.
И, наверное, единственный, которого от него никто не ожидал.