Глава 6
Глава 6. Полночь на пороге
Часы пробили одиннадцать. Особняк на Крестовском острове ощетинился засовами и запорами, как старый рыцарь, готовящийся к осаде. Северов с Борковым и Дрезеном обошли все три этажа, проверили каждую дверь, каждое окно, каждую задвижку. Подвал, где находился вход в потайной ход, они завалили старой мебелью — тяжёлыми дубовыми сундуками и мраморной столешницей, которую вчетвером едва сдвинули с места.
— Если он полезет через ход, мы услышим, — сказал Северов, отряхивая руки от пыли. — Этот завал не разобрать бесшумно.
— А если он войдёт не через ход? — спросил Дрезен. — Он же умеет внушать. Может, он уже здесь и просто ждёт момента?
Все невольно оглянулись на Ирен — та сидела в кресле, укрытая пледом, и смотрела в одну точку. С тех пор как она очнулась после одержимости, она не проронила ни слова. Только иногда подносила руку к горлу и трогала шрам, словно проверяя, что он всё ещё там.
— Пока Ирен в сознании, он не сможет войти в неё снова, — произнесла Софья, спускаясь по лестнице с Агнессой на руках. — Я поставила защиту. Но остальные — под угрозой.
— Что за защита? — скептически спросила Истомина.
Софья раскрыла ладонь. На ней лежал старинный ключ, тускло блестевший в свете канделябра. От него исходило едва уловимое тепло.
— Прадед освятил его в часовне Александро-Невской лавры. Он говорил, что этот ключ запирает не только тайник, но и душу. Я не верила в это раньше. Теперь — верю. Пока Ирен держит в уме образ этого ключа, он не проникнет в её разум.
— А мы? — спросил Борков.
— Вы должны верить. Верить, что вас есть кому защитить. Иначе страх откроет дверь.
Гнедич, чья шея была замотана бинтами, поднялся с кресла. Он был бледен, но держался твёрдо.
— Я не верю в мистику, — произнёс он. — Но я верю в наблюдательность. И я кое-что заметил. Когда Ирен была одержима, её зрачки не реагировали на свет. Это типичный признак гипнотического транса. Романов мог погрузить её в гипноз ещё при первом контакте, во время удушения. Он смотрел ей в глаза и внушал команду. Активировал её сейчас — скорее всего, через слово-триггер, которое она услышала.
— Какое слово? — спросил Северов.
— Я не знаю. Но если мы найдём его, то сможем обезопасить остальных. Возможно, он внушил нечто каждому, с кем контактировал. Мы должны вспомнить: кто из нас общался с Романовым лично?
Повисла пауза. Каждый перебирал в памяти встречи, разговоры, случайные столкновения.
— Я, — первой призналась Истомина. — На лекциях. Он задавал вопросы. Всегда о смерти. О том, что происходит с сознанием после остановки сердца.
— Я, — сказал Борков. — Когда он приходил за допуском в архив.
— Я, — глухо произнёс Дрезен. — Когда он просил денег на исследования. Я отказал
— Я, — подал голос Гнедич. — Когда лечил его. Я выписал ему рецепт на сердечное. Он смотрел мне прямо в глаза и благодарил.
— Я допрашивал его, — закончил Северов. — Десять лет назад. Он был подростком. Но уже тогда у него был этот взгляд... нечеловеческий.
Все переглянулись. Каждый из них смотрел Романову в глаза. Каждый мог быть загипнотизирован.
— А вы, Софья? — спросила Истомина. — Вы встречались с ним?
— Да, — медленно ответила она. — Он приходил в особняк три года назад. Представился журналистом, пишущим о старинных домах Петербурга. Я показала ему портреты, библиотеку, беседку. Он был вежлив, тих, незаметен. И он ни разу не посмотрел мне в глаза.
— Ни разу? — переспросил Северов.
— Ни разу. Он всё время отводил взгляд. Я тогда подумала — стеснительный. Теперь понимаю — он боялся. Боялся, что я разгадаю его раньше времени.
Агнесса, до того мирно дремавшая, вдруг подняла голову и уставилась на дверь, ведущую в холл. Шерсть на загривке встала дыбом, и она издала низкое, утробное «мр-р-р», означавшее крайнюю степень тревоги
— Он близко, — произнесла Софья.
Все замерли. Слышен был только стук часов — старинных, с бронзовым Хроносом, что стояли в углу гостиной. Стрелки приближались к полуночи.
Северов выхватил пистолет и жестом приказал всем молчать. Он двинулся к двери, ступая бесшумно, как учили его когда-то на оперативной работе. Остальные сгрудились у камина — испуганное стадо, жмущееся к огню.
В холле царила тьма — только лунный свет, пробившийся сквозь тучи, ложился на пол бледными полосами. Дверь в библиотеку была закрыта. Та, что вела в кухню, — тоже. Но входная дверь, которую они собственноручно запирали на два засова, была приоткрыта.
Северов застыл. Он помнил, как час назад проверял эту дверь. Засовы были тяжелы, их невозможно открыть снаружи. И всё же дверь была открыта.
— Он уже внутри, — прошептал полковник, возвращаясь в гостиную. — Входная дверь не взломана — открыта изнутри. Кто из вас выходил последним?
Ответом было молчание. Никто не выходил. Но все понимали: если Романов способен управлять человеком, он мог заставить кого-то открыть ему дверь. И этот кто-то мог даже не помнить об этом.
— Проверяем друг друга, — приказал Северов. — Смотрим в глаза. Если у кого-то зрачки не реагируют — он под внушением.
Они выстроились в круг. Каждый вглядывался в лицо соседа. Северов поднёс свечу к лицу Дрезена — зрачки сузились. Борков — норма. Истомина — норма. Гнедич — норма. Ирен — норма, но в глазах стоял такой ужас, что казалось, он никогда их не покинет.
Оставалась одна Софья. Она подняла голову и посмотрела прямо на Северова. Зрачки её были расширены — и не сужались, сколько бы он ни подносил свечу.
— Софья... — выдохнул он.
— Я знаю, — ответила она спокойно. — Он был во мне с самого начала. С того момента, как я прочла дневник прадеда. Он внушил мне страх перед собственным даром. И этот страх жил во мне годами. Он не управлял мной — он просто ослабил меня. Чтобы в нужный момент...
Она не договорила. Входная дверь за её спиной распахнулась настежь. В проёме стояла фигура — высокая, сутулая, закутанная в чёрный плащ. Лица не было видно, лишь бледное пятно в тени капюшона да лихорадочный блеск зелёных глаз.
— ...позвать меня, — закончила Софья чужим голосом и шагнула навстречу фигуре.
— Стоять! — рявкнул Северов и вскинул пистолет. — Романов, я приказываю вам остановиться! Именем Российской Федерации!
Человек в плаще расхохотался. Смех его был похож на карканье — глухой, рваный, словно лёгкие давно не получали воздуха.
— Российская Федерация? — произнёс он. — Здесь, в этих стенах, действуют другие законы, полковник. Законы крови, законы дара, законы мести. Вы все — гости в моём доме. И вы все ответите.
Он откинул капюшон. Лицо, открывшееся при свете свечей, заставило всех отшатнуться.
Это было лицо человека, который умер и воскрес. Кожа его имела оттенок старой слоновой кости, туго обтягивая скулы. Губы потрескались и посинели, словно у утопленника. Глаза, некогда карие, теперь горели тусклым зелёным огнём — тот самый свет, что видели в беседке. Но самым ужасным был шрам — тонкий, хирургический, идущий от виска до ключицы, зашитый грубыми стежками, из-под которых сочилась сукровица.
— Мой подарок от Гнедича, — пояснил Романов, заметив взгляды. — Он так торопился выписать меня, что не заметил: я не умер. Я ждал, пока он уйдёт, и выбрался сам. Пришлось повозиться. Но результат того стоил.
Гнедич попятился, закрывая рот рукой.
— Этого не может быть... Я констатировал смерть... Сердце не билось, дыхания не было...
— Тетродотоксин, — напомнил Романов с издёвкой. — Яд фугу, добытый с большим трудом. Рассчитанный с точностью до микрограмма. Вы сами учили меня фармакологии, профессор. Неужели забыли?
Он повернулся к Софье, которая стояла неподвижно, словно статуя, не сводя с него глаз.
— А ты, — произнёс он совсем другим, почти нежным голосом, — ты готова? Я обещал тебе открыть всё. И я открою. Прямо сейчас.
Он поднял руку — и в ту же секунду Агнесса, до того сидевшая на подоконнике, взвилась в воздух. Кошка вцепилась Романову в лицо, зашипев так яростно, что у всех зазвенело в ушах. Он закричал — не каркающе, а вполне по-человечески, — и попытался отодрать её от себя. Но кошка держала мёртвой хваткой, царапая его щёки и лоб, пока он не отшвырнул её на пол.
Агнесса упала, перевернулась и тут же снова встала, готовая к новой атаке. Но теперь между ней и Романовым стоял Северов с пистолетом.
— Ещё шаг — и стреляю, — предупредил полковник.
Романов, прижимая окровавленную руку к лицу, улыбнулся:
— Стреляйте. Я уже умирал однажды. Второй раз не так страшен.
И шагнул к Софье.
Выстрел грянул, как удар грома. Романов пошатнулся, схватился за плечо, но не упал. Только улыбнулся шире, обнажая серые дёсны.
— Больно, — произнёс он. — Но недостаточно. Я уже не чувствую боли так, как вы.
Он снова шагнул — и тогда Софья очнулась. Она заслонила собой Северова и подняла перед лицом Романова ключ.
— Остановись! — приказала она голосом, в котором звенела не мольба, а сила. — Именем прадеда! Именем рода!
Романов замер. Зелёный огонь в его глазах дрогнул и погас. Лицо перекосилось от гнева.
— Этот ключ... — прошипел он. — Ты не знаешь, как им пользоваться. Ты — лишь бледная тень своей крови.
— Может быть, — ответила Софья. — Но пока он у меня, ты не войдёшь в этот дом как хозяин. Ты будешь стоять на пороге и просить. Проси.
В гостиной стало тихо. Часы начали бить полночь — мерно, гулко, двенадцать ударов, от которых дрожали стены.
Романов и Софья стояли друг против друга, разделённые лишь вытянутой рукой с ключом. Он — воскресший мертвец, пылающий жаждой мести. Она — живая женщина, в чьей крови смешались дар и проклятие. Между ними колебался воздух, горячий от напряжения.
— Ты просишь меня просить? — произнёс Романов с горькой усмешкой. — Хорошо. Я прошу. Отдай мне ключ. И я пощажу твоих гостей.
— Ты лжёшь, — ответила Софья. — Ты не пощадишь никого. Ты уже начал своё возмездие. Ирен, Дрезен, Гнедич — все они пострадали от твоей руки. Ты не остановишься, пока не получишь всё.
— Верно, — наклонил голову Романов. — Я не остановлюсь.
— Тогда получай то, что заслужил.
Софья сжала ключ в кулаке и что-то прошептала — слова, которых никто не разобрал, но которые прозвучали древнее латыни и глубже церковного пения. Ключ в её руке вспыхнул ярким белым светом — не магия, нет, просто луна, наконец прорвавшая тучи, бросила свой луч прямо в окно и отразилась в старинной меди.
Романов закричал — на этот раз по-настоящему, дико, нечеловечески. Он закрыл лицо руками и попятился к двери. Свет, обычный лунный свет, жёг его, как кислота.
— Ты ещё пожалеешь! — прохрипел он с порога. — Я вернусь! Я всегда возвращаюсь!
И исчез в темноте сада. Только дверь осталась распахнутой, и в неё врывался ночной ветер, пахнущий дождём и землёй.
Софья пошатнулась. Северов подхватил её и осторожно усадил в кресло. Агнесса, хромая, подошла к хозяйке и положила голову ей на колени. Кошка была изранена — на шерсти запеклась кровь, — но глаза её сияли победой.
— Что это было? — выдохнула Истомина. — Лунный свет? И он обжёг его?
— Не свет, — прошептала Софья. — Правда. Я показала ему правду. Что он не наследник, не мститель, не воскресший бог. Он — всего лишь больной человек, обманувший смерть на время. И эта правда для него страшнее любой пули.
— Но вы обещали открыть всё, — напомнил Борков. — Что именно?
Софья подняла на него усталые глаза.
— Это будет завтра. Сегодня я слишком измучена. Единственное, что я скажу сейчас: я знаю его настоящую слабость. И завтра, когда взойдёт солнце, мы используем её.
Северов закрыл входную дверь на засовы. Гнедич обрабатывал раны Агнессы. Истомина поила Ирен чаем. Дрезен сидел у камина и молчал.
Никто не спал в эту ночь. Но теперь к страху примешивалось иное чувство — надежда. Впервые за двое суток они не были дичью. Они дали бой. И пусть враг ушёл — он ушёл раненым. И он впервые показал страх.
Часы пробили час ночи. Особняк затих, словно переводил дух перед последней схваткой. Которая, как знали все, ещё впереди.
(продолжение следует)