Д. Вихоревка
Огонек дрожал, отбрасывая на потолок длинные тени, и каждый, кто проходил мимо, знал: это Вера опять плачет.
Она плакала не по-бабьи, с причитаниями, а тихо, чтобы не услышала свекровь и маленькая сестренка мужа, Настенька. Слезы капали на ладони, на рубаху, на вышитое полотенце, которым она закрывала лицо. Плакала от бессилия, от нищеты, от той страшной пустоты, которая поселилась внутри нее в тот день, когда принесли похоронку.
"Семен Павлович Лисицын, - читала дрожащим голосом почтальонка Люся, - При выполнении боевого задания… верный воинской присяге… проявив геройство и мужество…" Дальше Вера не слышала. Она поняла, что мир никогда уже не будет прежним. Потому что Семена в нем больше нет.
Она не одна была такая в селе. С 1941 года в каждой избе кто-то ждал своего брата, мужа, сына. А кто-то уже никогда не дождется...
Вера, сидя за свечой у окошка каждый раз вспоминала то время, когда они еще были счастливы и строили планы на будущее.
****
С Семеном они играли свадьбу в октябре 1939 года. Как же лихо отплясывали молодые под гармонь, а сельские пили самогон и гуляли до утра! Свекровь, Фаина Савельевна, с первого дня полюбила свою невестку. Фаина Савельевна вдовствовала с 1936 года, с тех пор, как ее супруга не стало из-за удара тока. Тогда у нее был уже взрослый сын Семен, которому исполнилось девятнадцать, и годовалая дочь Настенька. Именно они помогли женщине пережить страшное и были рядом, поддерживая её.
После свадьбы Вера перешла жить в дом мужа и прекрасно ужилась со свекровью.
Семен и Вера мечтали о детях, но прожили полтора года, а беременности не наступало. А в июне 1941 года грянула беда.
Семена забрали на восьмой день после начала Великой Отечественной войны. Муж обнял ее, прижал к груди так сильно, что захрустели косточки.
- Жди меня, Верунчик. Я обязательно к вам вернусь.
- Я буду ждать, любимый мой.
- Недолго ждать придется, вот увидишь! - подмигнул он ей, стараясь держаться спокойно, хотя в его глазах читалась тревога.
Он сел в телегу, подводы одна за другой потянулись к райцентру, и Вера едва сдерживалась, чтобы не рыдать при муже, но едва он скрылся за поворотом, как они с Фаиной Савельевной расплакались, обнявшись.
****
Вера осталась в доме мужа с его матерью и шестилетней Настенькой, к своим родителям она не вернулась. Там и так народу было достаточно в избе: невестка, жена брата, двое их детишек, и мать с отцом, который был непригоден для службы по здоровью. Там каждый кусок хлеба был на счету.
Она поддерживала свекровь. Вместе они работали в поле, вместе ходили за животиной, вместе делили последнюю корку хлеба. Вера многое выдерживала, терпела, молилась и писала письма на фронт. Она держалась, была сильной, и единственное, чего не могла выносить - это праздность. Руки ее всегда были заняты делом.
****
1943 год, весна..
В Вихоревском сельсовете уже привыкли к похоронкам. Почтальонка Люся, каждый раз, заходя во двор, крестилась и шептала: "Господи, когда же это всё закончится?"
Когда она свернула к калитке Веры и Фаины Савельевны, Вера сразу поняла, что вести недобрые. То Люся обычно поднимала руку вверх, радостно крича:
- Верка, танцуй!
А тут губы поджаты, плечи опущены, ее черный платок был не на затылке повязан, а по-бабьи, под подбородком. У Веры сжалось сердце, словно ледяной рукой его схватили. Она не могла прочитать сама похоронку, ее, глотая слезы, зачитывала Люся.
А чуть позже, когда домой пришла Фаина Савельевна, Вера сама прочитала документ, и после этого ее как прорвало, она не могла успокоиться до самого позднего вечера, так и сидели они со свекровью, проливая горькие слезы. Плакала и Настенька, которой уж восемь лет исполнилось. Она так ждала своего брата, а теперь его не будет...
Вера замкнулась в себе. Она не ходила на посиделки, не пела песни, не смеялась. На поле работала молча, с таким усердием, будто стараясь заменить душевную боль физической усталостью. А вечером бежала домой к свекрови и Насте, а ночами зажигала свечу и сидела, уставившись в одну точку.
****
Соседка Глаша, бойкая молодая женщина с веселым нравом и острым языком, решила вывести Веру из этого состояния. Когда уж больше года прошло, наступило лето 1944 года, Глаша стала ее укорять:
- Вер, ну хоть бы с нами на речку ходила купаться. Посидела бы вечерком с нами, поговорили бы, может, поплакали вместе.
- Да не могу я, Глаш. Дома дел полно.
- Дел у всех полно, - не отступала Глаша. - А хоронить себя не нужно. Ты одна что ли похоронку получила? И жениха моего не стало... Надо дальше жить! А чем ты занимаешься вечерами? Вижу я со своего окна - в твоем окошке свеча горит, а ты сидишь, понурив голову. Всё слезы льешь? Так тебя надолго не хватит, Верка.
- А радоваться чему? - рассердилась Вера.
- Слезами горю не поможешь! Что ты изменишь? Вернешь ты своего Семена, коли будешь рыдать каждый день?
- Не могу я, Глаш, веселиться. Время, видимо, мне нужно.
А вечером Вера сидела и вспоминала разговор с подругой. Тогда она затушила свечу раньше обычного.
****
Единственной отрадой для Веры стала Настенька. Девочка росла тихая росла, ласковая, во всем помогала, этакая маленькая хозяюшка. Порой, когда слезы потекут из глаз Веры, она подойдет, присядет рядом и ласково произнесет:
- Вер, не плачь. Сема в раю, он за нас молится. Глядит на нас и оберегает, как ангел-хранитель.
- Откуда ты знаешь? - спрашивала Вера, вытирая слезы.
- Мама сказала. А мама врать не умеет.
И Вере становилось чуть легче. Совсем чуть-чуть, потому что она понимала - даже мать Семена нашла в себе силы жить дальше.
***
В то же лето в село прислали нового механизатора. Время было тяжелое - мужиков почти не осталось, пахали бабы да старики. На технике работать было некому, боялись порой её трогать - сломается, а чинить ведь некому. И вот наконец из района прислали специалиста. Бывший фронтовик, ныне комиссованный.
Молодой мужчина, лет двадцати семи, темноволосый, поговаривали, что весь живот у него в шрамах, да на ногу прихрамывал.
Ефим, так звали нового механизатора поселился рядом с сельским советом в избе, где до войны жил кузнец. Быстро освоился он в деревне, починил трактор, и уже через три дня после своего появления выехал на этом тракторе в поле.
Вот тогда же, за обедом, сидя под деревянным навесом, молодые вдовы и незамужние девчата пялились на Ефима, перешептывались, подталкивали друг друга локтями и смеялись. Многие пытались внимание на себя обратить. Ну и что, что прихрамывает, эка невидаль! Зато глаза у него какие - утонуть в них можно.
Глаша первой полезла с расспросами. Она вообще была баба-огонь: ни стеснения, ни страха.
- Ефим, а вы женаты?
Председатель сельского совета крякнул от неловкости, шикнул на Глашку, чтобы не лезла не в свое дело, но её уже было не угомонить. Она смотрела на Ефима и ждала ответа. Впрочем, не только она, но и многие замолчали и ждали, что он скажет.
- Не довелось. Моей невесты не стало в первый месяц войны. Я не хочу говорить об этом...
Сразу же стало тихо. Глаша смутилась в кои-то веки, да буркнула:
- Извините, Ефим.
Глаша опустила глаза, поправила платок и впервые за долгое время не нашла, что сказать, кроме извинений.
А Вера дернулась. Словно иглой кольнуло её вдовье сердце. Она понимала этого мужчину, понимала его боль, его тоску, его одиночество. И сама того не желая, посмотрела на него чуть дольше, чем следовало.
Ефим заметил это. Он вообще был человеком наблюдательным, но сегодня взгляд его отчего-то все больше и больше цеплялся за Веру.
***
А потом он узнал о ней, потихоньку собирая информацию. Знал, что она вдова, что живет со свекровью и сестрой мужа.
А через месяц после своего появления в Вихоревке Ефим начал уделять Вере знаки внимания.
Сначала робко, издалека. То на поле подойдет, спросит, как дела, то воды подаст. То у крыльца оставит букет полевых цветов , но она знала, от кого это. То поможет мешки с зерном перетаскать, то за обедом рядом с ней окажется.
Бабы в селе заметили это быстро и зашептались:
- Глядите, глядите, Ефим на нашу Веру глаз положил. А она вроде и не против.
- И правильно, чего ей одной мыкаться. Молодая еще, красивая, вся жизнь впереди.
- Как бы Фаина чего девчонке не наговорила. Интересно, знает она, что на её невестку заглядывается наш механизатор?
- И чего ж теперь? Всю жизнь вдовствовать? Это её, Веркина жизнь, и она сама знает, как с ней поступать.
Вере было неловко, когда она слышала об этих разговорах. Она боялась, что Фаина Савельевна обидится, что осудит ее.
Даже мама Веры как-то сказала:
- Ты думаешь, Фая ничего не знает про твои шуры-муры с Фимкой? Вера, негоже вот так у свекрови под носом любовь с другим крутить. Ты лучше, дочка, собирай вещи и домой возвращайся.
- И где ж мне там спать? На полу возле тебя, али с двумя племянниками на печи?
- В тесноте да не в обиде. Ты свекровь свою пожалей.
- Мама, мы сами разберемся, ладно? Я не могу её оставить сейчас, время трудное...
Вера не знала, как сказать Фаине Савельевне, что за ней Ефим начал ухаживать, неловко было.
Но однажды вечером свекровь сама завела разговор.
Было это в конце августа. Сидели они на крыльце втроем: Вера, Фаина Савельевна и Настенька, которая вышивала на лоскутке ткани. Солнце садилось за горизонт, было слышно, как сельские загоняют детишек домой, как вдруг свекровь произнесла:
- Вера, а Ефим ничего так паренек. Приглядись к нему получше, он ведь глаз с тебя не сводит.
Вера вздрогнула.
- Мама...
- Знаю я всё, дочка, знаю. Вот думаю, Вера, отчего ты вдруг такой молчаливой стала, да замкнутой? И мысли у меня одни - ты не знаешь, как мне сказать, что на сердце у тебя, вернее, кто.
- А как сказать, мама? - прошептала Вера, не глядя на свекровь. Она не стала отнекиваться, просто продолжила тихим голосом: - Чуть больше года пришло, как на Сему похоронку получила, а уже другой за мной ухлестывает. И это при том, что живу я в вашем доме.
- И впредь пусть так будет. Ты вот что, Вера... Не думай, я нисколько не осуждаю тебя, наоборот, как женщина, понимаю. Сына моего не вернуть, а ты молодая, жить тебе надо, детишек рожать. Не каждой бабе в это время счастье дается, вот и ты его не упускай. Жизнь, она, дочка, одна. Не губи себя трауром.
- Мама, я Семена люблю, я каждый день думаю о нем.
- Знаю, дочка, знаю. Но пора пустить в свое сердце другого.
Вера заплакала, положив голову на колени самой лучшей женщине на свете, а Фаина Савельевна гладила ее по голове и незаметно смахивала слезы со своей щеки.