— Дачу оформим на моего мужа, он мужчина хозяйственный, — сказала Катя таким тоном, будто уже всё решила, а к матери зашла только поставить её перед фактом. — Мам, давай без обид. Роман здесь больше всех работает. Забор, крыльцо, сарай, вода — всё на нём. Нечестно получается: он вкладывается, а прав никаких.
Нина Андреевна стояла у порога дачного дома с авоськой в руке. В авоське лежали хлеб, творог, пучок зелени и пакетик печенья к чаю. Она приехала пораньше, думала, что дочка с зятем обрадуются. А у калитки её встретили не радостью, а чужим порядком: у сарая валялись вынесенные доски, старый верстак Ивана Петровича стоял боком под яблоней, а возле крыльца Роман разложил на табурете какие-то бумаги.
— Это что у вас тут? — спросила Нина Андреевна.
— Нормальный разговор, — ответил Роман и поднялся навстречу. — Нина Андреевна, мы же взрослые люди. Дача должна быть в руках того, кто ею занимается. Вы сами уже не справляетесь, Катя в ремонтах не понимает, значит, остаюсь я.
— Как складно, — сказала Нина Андреевна. — Ты уже и решил, кто остаётся.
Катя подошла ближе, взяла у матери авоську, но не поцеловала. Раньше всегда целовала, даже если спешила.
— Мам, не начинай. Мы не хотим ссориться. Просто надо всё оформить нормально. Рома сказал честно: пока дача не будет на нём, он больше ни одного гвоздя здесь не вобьёт. И я его понимаю.
Нина Андреевна посмотрела на крыльцо. Нижняя ступенька, которую Роман “поднял” ещё в мае, так и ходила под ногой. Калитка скрипела на весь участок. Сарай был прикрыт куском рубероида, прижатым кирпичом. Зато рядом с домом Роман уже нарисовал мелом на земле прямоугольник.
— А это что?
— Навес под машину, — оживился Роман. — Здесь будет нормально. Старую смородину уберём, она всё равно кривая. Баню потом вот туда поставим. Теплицу вашу тоже надо снести, она вид портит.
— Мою теплицу?
— Мам, ну она правда страшная, — быстро сказала Катя. — Сейчас всё делают по-другому. Рома хочет красиво.
— Красиво — это когда на моей земле без меня уже всё разметили?
Роман тяжело вздохнул, будто разговаривал с капризным ребёнком.
— Вот поэтому и надо документы решить. Пока вы себя хозяйкой чувствуете, ничего сделать нельзя. Каждый куст — трагедия, каждая доска — память.
Нина Андреевна медленно повернулась к нему.
— А верстак зачем вынесли?
— Этот? — Роман кивнул на старый верстак под яблоней. — Так он гнилой. Я хотел распилить. Место занимает.
— Его Иван Петрович делал.
— Нина Андреевна, ну не держаться же за каждую вещь. Человека нет, а хлам остался.
Катя дёрнула мужа за рукав, но поздно. Слова уже легли между ними, тяжёлые, неприятные.
Нина Андреевна ничего не ответила. Поставила авоську на лавку, подошла к верстаку и провела ладонью по выщербленной доске. На углу всё ещё был след от рубанка, который муж когда-то уронил и потом ворчал целый вечер. Дача у них с Иваном Петровичем появилась, когда Катя ещё в школу не ходила. Здесь не было ни дорожек, ни дома, ни яблонь. Один бурьян, глина и колышек с номером участка. Иван Петрович копал, строгал, таскал воду, а Нина Андреевна сажала всё, что могла достать: смородину от соседки, малину от сестры, яблоньку с рынка. Они эту землю не купили готовой. Они её вырастили.
Катя всего этого будто не помнила. Для неё дача началась с шашлыков, летних платьев и банок с вареньем, которые мама сама ставила в багажник.
— Мам, — дочь уже говорила мягче, но в мягкости этой было ещё хуже, чем в крике. — Пойми правильно. Мы же не выгоняем тебя. Будешь приезжать, отдыхать. Комната твоя останется. Просто хозяином по документам будет Роман. Так всем спокойнее.
— Мне тоже спокойнее?
Катя отвела глаза.
— Тебе будет легче. Возраст всё-таки.
Вот это “возраст” Нина Андреевна слышала в последнее время часто. То лестницу ей нельзя, то банки тяжёлые, то решения сложные. Но когда надо было отдать мешки картошки или посидеть с Катиной дочкой в городе, возраст куда-то исчезал.
Роман тем временем достал из папки лист.
— Я тут набросал список работ. Если считать по рыночным ценам, я уже тысяч на двести сделал. Даже больше. Забор, крыльцо, сарай, мелкий ремонт, покраска, теплица, вода. Я не требую денег, поймите правильно. Я прошу справедливости.
— Ты мне счёт принёс? — спокойно спросила Нина Андреевна.
— Не счёт. Доказательство вклада.
Катя сразу подхватила:
— Мам, он не для себя. Он для семьи. Ты же мне всё равно когда-нибудь оставишь дачу. Какая разница — сейчас оформить на Рому или потом всё равно нам достанется?
— Разница большая, дочка. “Тебе” и “на Рому” — это разные вещи.
— Опять ты его чужим делаешь!
— Он сам себя чужим сделал, когда мой верстак хламом назвал.
Роман усмехнулся.
— Всё понятно. Значит, будем жить прошлым. Только прошлое вам крышу не починит и забор не поставит.
Нина Андреевна сняла косынку, аккуратно сложила её и положила на лавку.
— Катя, принеси из дома садовую книжку. Она в буфете, верхний ящик.
Катя насторожилась.
— Зачем?
— Раз уж речь о даче, будем говорить с дачей в руках.
— Мам, только не начинай со своими бумажками.
— Принеси.
Дочь пошла в дом нехотя. Роман остался у крыльца, крутил ключи и смотрел на Нину Андреевну с тем видом, с каким смотрят на человека, который вот-вот проиграет, но ещё этого не понял.
— Вы зря упираетесь, — сказал он. — Катя всё равно на моей стороне.
— Это мы сейчас проверим.
Катя вернулась с зелёной садовой книжкой. Обложка была потёртая, уголок заклеен прозрачной лентой, между страницами торчали квитанции, чеки, листочки в клетку. Нина Андреевна взяла книжку, села за стол на веранде и положила её перед дочерью.
— Открывай.
— Мам, ну что там может быть?
— Открывай, Катя.
Дочь раскрыла книжку на первой попавшейся странице. Нина Андреевна поправила очки.
— Забор. Профлист купила я. Доставка моя. Столбы держали Павел Семёнович и его племянник. Роман приехал к вечеру, взял молоток, постоял для фотографии. Один столб потом ушёл к соседям, переделывал Павел Семёнович.
Роман дёрнул плечом.
— Я разметку делал.
— Разметку тоже переделывали.
Катя нахмурилась, но промолчала.
— Дальше. Крыльцо. Доски купила я. Деньги на крепёж дала Роману. Вот расписка.
— Какая расписка? — Катя резко подняла голову.
Нина Андреевна достала из книжки сложенный лист и развернула.
— “Получил пять тысяч рублей на крепёж и обработку досок. Работы обязуюсь выполнить”. Подпись твоя, Роман?
Он протянул руку к листу.
— Дайте сюда.
— Руками не надо. Катя сама прочитает.
Катя читала медленно. Потом посмотрела на мужа:
— Ты мне сказал, что купил всё на свои. Поэтому мы тогда отложили оплату кружка Маше.
— Ну я же не помню каждую мелочь!
— Я помню, — сказала Нина Андреевна. — Потому и записывала.
Она перевернула страницу.
— Окна. Краска моя. Кисти мои. Красила я. Роман постоял рядом с кистью, пока Катя снимала. Потом сказал, что запах сильный, и ушёл в машину. Фотография, кстати, красивая получилась.
Катя покраснела.
— Рома?
— Да что ты “Рома” заладила? — вспылил он. — Я начал красить! Если ваша мать потом сама полезла, я виноват?
Нина Андреевна листала дальше, не торопясь.
— Сарай. На материалы выдано пятнадцать тысяч. Куплено два листа железа. До сарая дошёл один. Второй, как сказал Роман, задержали на складе.
Катя уже не моргала.
— Как задержали? Ты же говорил, что там брак был.
Роман отступил на шаг.
— Да какая разница? Там копейки.
— Для тебя копейки, а мама с пенсии дала.
В это время у калитки послышался голос:
— Нина Андреевна, можно?
На участок заглянул Павел Семёнович, сосед. В руке у него был тот самый лист железа, только уже разрезанный.
— Я не вовремя?
Нина Андреевна посмотрела на него и кивнула:
— Как раз вовремя.
Павел Семёнович снял кепку и неловко почесал затылок.
— Я вам сказать хотел. Ко мне племянник приехал, я у него спросил насчёт листа. Он признался: купил у Романа. Думал, лишний. Деньги отдал наличными. Я не знал, что это ваш материал.
Катя медленно повернулась к мужу.
— Ты продал мамин лист?
Роман побагровел.
— Да что вы из одного листа трагедию делаете? Я потом собирался докупить.
— Когда? После переоформления?
Павел Семёнович поставил лист у забора.
— Вы уж простите, Нина Андреевна. Я свой привезу вместо этого.
— Не надо, Павел. Спасибо, что сказали.
Сосед ушёл, а на веранде будто воздух стал плотнее. Катя закрыла садовую книжку ладонью, словно боялась увидеть ещё что-нибудь.
— Мам, почему ты молчала?
— Потому что ты приезжала не слушать, а защищать. Ты каждый раз начинала с одного и того же: “Рома старается”. А я смотрела, как он старается продать то, что куплено на мои деньги.
Роман резко схватил папку со своим списком.
— Всё, хватит. Я уезжаю. Делайте сами. И не звоните потом, когда у вас тут всё посыплется.
— Не позвоню, — сказала Нина Андреевна.
Он ожидал другого. Видно было. Ожидал, что его начнут удерживать, просить, сглаживать. Но мать даже не поднялась.
— Катя, поехали, — бросил он.
Катя не двинулась.
— Ты взял у мамы деньги, продал её материал и рассказывал мне, что вкладываешься сам?
— Я работал!
— Где? В телефоне на фотографиях?
— Ты на чьей стороне вообще?
Катя посмотрела на садовую книжку, на верстак под яблоней, на крыльцо, которое Роман “поднимал” уже третий месяц.
— На стороне того, кого сейчас пытались обобрать.
Роман засмеялся коротко и зло.
— Прекрасно. Значит, я чужой? Тогда ключи от машины давай. Я домой поеду.
Катя достала из сумки ключи, но в руку ему не дала.
— Машина оформлена на меня.
— И что?
— Ты же любишь, чтобы всё было по документам. Вот по документам она моя. До дома поедем вместе. А завтра ты приедешь сюда и доделаешь всё, за что уже взял деньги.
Роман смотрел на неё так, будто впервые видел.
— Ты серьёзно?
— Очень. Крыльцо, калитка, сарай, забор. Сначала делаешь, потом открываешь рот про хозяйственность.
— Я ничего не обязан.
Нина Андреевна снова открыла садовую книжку и положила перед ним расписку.
— Обязан. Здесь твоя подпись. Не хочешь по-доброму — я отнесу это председателю, Павлу Семёновичу и твоей матери. Пусть она тоже порадуется, какой у неё сын хозяйственный.
— Мать не трогайте, — процедил Роман.
— А мою можно было? — спросила Катя.
Он замолчал. Потом резко взял ящик с инструментами, который сам же привёз утром, и пошёл к крыльцу. Молоток застучал быстро, зло, без всякой красоты. Никто его не фотографировал.
Катя села рядом с матерью. Лицо у неё было не виноватое даже, а растерянное, как у человека, которому показали собственный дом с другой стороны.
— Мам, я правда верила. Он говорил, что ты неблагодарная. Что он всё делает, а ты придираешься.
— А ты хотела верить ему, не мне.
— Хотела, — честно сказала Катя. — Так легче было.
Нина Андреевна не стала добивать. Просто открыла последнюю страницу садовой книжки и достала сложенный листок. Бумага пожелтела, сгибы почти протёрлись.
— Это ещё твой отец написал. Когда уже болел.
Катя взяла лист и сразу узнала почерк.
“Нина, если кто-нибудь начнёт просить дачу за помощь, не отдавай. Кто любит — поможет без условий. Кто торгуется — тот покупатель, а не родня”.
Катя долго смотрела на эти строчки. Потом аккуратно сложила лист обратно.
— Папа будто знал.
— Папа людей видел. Не всех слушал, но многих понимал.
С крыльца послышался глухой удар, потом Роман недовольно буркнул что-то себе под нос. Ступенька, наконец, перестала ходить под ногой. Потом он занялся калиткой. К вечеру петля уже не скрипела, а у сарая лежали приготовленные доски.
Перед отъездом Роман подошёл к столу. Потный, злой, с пылью на руках. Уже не хозяин участка, не спаситель дачи, не мужчина, без которого всё рухнет.
— На следующей неделе приеду забор доделать, — сказал он, глядя куда-то мимо.
— Приезжай, — ответила Нина Андреевна. — Только без разговоров о собственности.
— И без списка подвигов, — добавила Катя. — Мама сама запишет, что сделано.
Роман дёрнулся, но промолчал.
У машины он всё-таки попытался вернуть себе прежний тон:
— Катя, поехали. Дома поговорим.
Катя сняла с крючка у калитки свою старую кофту и накинула на плечи.
— Я сегодня останусь у мамы.
— Что значит останешься?
— То и значит. Завтра малину подвяжем. И верстак отца обратно в сарай поставим.
— Ты из-за дачи семью рушишь?
Катя посмотрела на него устало.
— Нет, Ром. Семью рушат не из-за дачи. Семью рушат, когда один врёт, а другой делает вид, что не замечает.
Он сел в машину хлопнув дверью, но завести не смог: ключи были у Кати. Она подошла, открыла водительскую дверь и спокойно сказала:
— Я довезу тебя до дома. А утром решишь, кем ты хочешь быть: мужем или человеком с фотографиями и расписками.
Роман вышел из-за руля молча и пересел на пассажирское сиденье.
Нина Андреевна стояла у калитки, пока машина не скрылась за поворотом. Потом вернулась на веранду, взяла садовую книжку и хотела убрать её в буфет, но передумала. Открыла чистую страницу и написала сегодняшнее число.
“Крыльцо закреплено. Калитка сделана. Сарай начат. Дача остаётся моей”.
Потом подумала и ниже добавила ещё одну строку:
“Катя впервые приехала не отдыхать, а понять”.
Утром дочь действительно вернулась. Одна. В старой рубашке, с перчатками и без телефона в руках.
— Мам, с чего начнём? — спросила она.
Нина Андреевна посмотрела на малину, на верстак под яблоней, на крыльцо, которое больше не шаталось.
— С верстака, — сказала она. — Его твой отец не для красоты делал.
Катя кивнула и взялась за один край. Нина Андреевна — за другой.
Тяжёлый был верстак. Неподъёмный почти. Но вдвоём они его всё-таки сдвинули. А дача впервые за долгое время снова стала похожа не на чужую добычу, а на дом, где помнят, кто здесь хозяин.