первая часть
— Не ещё бы… Жуть какая! — выдохнул Сотовский и сразу бросился к внучке, уверенный, что та сейчас расплачется.
Но Аврора плакать и не думала.
— Нет, деда, это не жуть, — покачала она головой. — Разве ты не видишь? Этому человечку очень страшно. Он тут совсем один, и его никто не понимает.
— Ты это видишь? — напрягся художник и внимательно посмотрел на девочку.
— Да, — серьёзно кивнула Аврора. — Вчера тётя Марина читала мне книжку про одну женщину. Ей тоже было очень одиноко, все от неё отвернулись, а ещё она… раз… разварилась… разорилась, вот! И пошла на мост.
— Марина, — перебил внучку Сотовский, — что вы за книги ей читаете?
— Валера, это же классика, — спокойно ответила Марина. — Островский.
— Ей ещё рано Островского, — возмутился Валерий Васильевич.
— А мне понравилось, — невозмутимо продолжила Аврора. — Эта картина как будто про ту же женщину, только здесь мужчина кричит.
— Ты права, — оживился Марк. — А вот тут что?
Он вытащил из глубины мастерской один из холстов, прислонённых к стене. На красном фоне стояла фигура, закутанная в какие‑то лохмотья. В небе кружились чёрные птицы, а по краям полотна нависали жутковатые тени, похожие то ли на руки, то ли на ветви деревьев. От фигуры исходило мягкое свечение; стоило теням коснуться этой сияющей области, как они рассыпались в пыль.
Аврора долго вглядывалась в игру мазков, хмурила лоб, а затем вдруг широко улыбнулась.
— Это Надежда! — уверенно объявила она и посмотрела художнику прямо в глаза.
— Потрясающе… — Марк провёл ладонями по вискам. — Давай‑ка ещё.
Он показал девочке ещё несколько полотен, и каждый раз Аврора безошибочно называла чувства, заложенные в картинах.
— Я берусь, — наконец сказал Пырьев и зевнул, протягивая руку Сотовскому. — За всю мою жизнь ещё ни один человек, подчёркиваю — ни один, не смог настолько точно и ёмко описать то, что сейчас сделала эта малышка. Беру свои слова обратно: я ошибся. Даже если она рисует, как курица лапой, клянусь, за несколько лет я сделаю из неё настоящего художника.
— Я хорошо рисую, — нахмурилась Аврора. — Вот, посмотрите.
Она вынула из маленькой сумки‑планшетки несколько сложенных листов. Марк взял рисунки и внимательно их изучил. Это были простые акварельные эскизы птиц. Одни вызывали у художника невольную хмурость, при взгляде на другие на лице появлялась едва заметная улыбка.
— Для ребёнка — более чем, — утвердительно кивнул он. — Я сам начал рисовать в пять лет. Только меня тогда почти никто не поддерживал. Скажу прямо: вы правильно сделали, что привели Аврору ко мне. В художественной школе из неё слепили бы очередную шаблонную маляршу, просто раздавили бы её талант. Поверьте, я знаю, о чём говорю. Этой девочке нужна свобода: свобода самовыражения, мысли, фантазии.
Он немного помолчал и добавил:
— Я смогу заниматься с Авророй три раза в неделю.
…После уроков Аврора каждый раз мчалась в мастерскую любимого учителя. Вот уже десять лет она не пропускала ни одного занятия и всё это время шлифовала своё мастерство. За эти годы девочка освоила основы живописи и постепенно начала вырабатывать собственный стиль.
Марк был в восхищении от своей подопечной и нередко ставил её работы в пример другим ученикам. Сам же он понемногу «сдавал»: болезнь давала о себе знать. Пырьев сильно исхудал, ему часто становилось плохо прямо во время уроков. Тогда Аврора, безумно любившая наставника, укладывала его на кушетку, заваривала чай, доставала таблетки и долго‑долго рассказывала обо всём, что у неё на душе.
— Деда, — сказала она однажды, вернувшись домой из мастерской, — мне кажется, Марк умирает.
— Настолько всё плохо? — насторожился Сотовский.
— Теперь не проходит ни одного занятия без приступа, — тихо ответила Аврора. — Сегодня даже скорую пришлось вызывать, хотя он сопротивлялся.
— А что его сын? — спросил дед.
— Сын? — искренне удивилась Аврора. — Деда, ты же знаешь, Платон никогда не приходит в мастерскую. Я его ни разу не видела, только на фотографиях. Марк вообще о нём почти не говорит. По‑моему, у них какой‑то серьёзный конфликт… Я не хочу в это лезть.
— И правильно, — вздохнул дед. — Чужая душа — потёмки. А теперь представь, насколько тяжело этому мальчику жить с мыслью, что его отец, единственный близкий человек, может уйти в любой момент. В подростковом возрасте любая ситуация переживается особенно остро. Ты не переживай так, Марк сильный. Я знаю, у него неизлечимая болезнь, но надежда всё равно есть.
— Как не переживать? — вспыхнула Аврора. — Он мне как родной. Представь, если бы ты, не дай бог, заболел, я бы места себе не находила и ни на шаг от тебя не отошла. На месте Платона я бы именно так и поступила. Марк почти всё время проводит в мастерской, а этот парень ни разу его даже не навестил. Разве так можно? Человек в любой момент может уйти…
— Рори, хватит, — Сотовский обнял расстроенную девочку. — Ты же знаешь, мысли имеют свойство материализовываться. Не притягивай беду. Марк выжимает из жизни всё, что может. У него есть своё предназначение. Что поделать, если ему отпущено так мало времени? Зато посмотри, сколько чудесных картин он написал.
Он на секунду задумался и продолжил:
— Я раньше крайне скептически относился к его творчеству, особенно когда ты только начинала свой путь. Всё думал: куда маленькой девочке лезть в это царство мрака? Так ведь и психику повредить недолго. Тебе бы в куклы играть да наряжаться, а ты домой прибегала вся в краске, но такая счастливая, что мне пришлось пересмотреть своё мнение.
— Ты же знаешь, малышка, — мягко добавил он, — дороже тебя у меня никого нет, и ради твоего счастья я готов на всё.
— Хорошо тогда Марина сделала, что уговорила меня отдать тебя к Пырьеву в ученицы, — уже увереннее сказал Валерий Васильевич. — Теперь я вижу в его работах совсем иное и рад, что этот человек успел передать часть своей души тебе. Твои картины — настоящее чудо. В них нет такого мрачного фатализма, как у Марка, но энергия у вас одна.
— Ты правда так думаешь? — с любовью посмотрела на деда Аврора.
— А я тебя когда‑нибудь обманывал? — улыбнулся Сотовский. — Внученька моя, в твоём сердце живёт удивительное существо — светлое, искристое, буквально сочащееся доброй энергией. У Марка оно тоже есть, но из‑за болезни оно потемнело. И всё же ваши работы похожи: обе заставляют людей чувствовать то, что в обычной суете они заглушают. Словами это состояние почти не объяснить, но каждый, кто его узнаёт, откликается душой.
— Мне всё равно кажется, что до уровня Марка мне очень далеко, — тихо сказала Аврора. — Я столько лет у него занимаюсь, а результата толком нет.
— О каком «результате» ты говоришь? — удивился дед.
— Я тебе не говорила, но собираюсь поступать в Академию живописи. Да, рано ещё об этом говорить, но я заранее готовлюсь. Недавно, по совету тёти Марины, я отнесла несколько картин в приёмную комиссию. Она узнала, что если заявить о себе заранее, то шансов поступить больше. Марк говорил, что именно эти работы ему нравятся больше всего. А вот тем людям они такими не показались. Я пока ничего Марку не рассказала, чтобы лишний раз его не расстраивать, но…
— Что ты имеешь в виду? — нахмурился дед.
— Я, конечно, понимала, что меня будут критиковать, но… Деда, они меня просто грязью облили. Сначала вроде с интересом рассматривали картины, потом спросили, где я учусь. Я ответила, что уже много лет занимаюсь у Пырьева. И тут разговор резко пошёл в другую сторону. Одна тётка всё время цеплялась к пропорциям. Я пыталась объяснить, что в абстракции это не так важно. Потом принялись обсуждать мою «неумелую работу кистью», но ты же знаешь — как раз с этим у меня всё в порядке.
— Ещё бы, — хмыкнул Сотовский. — Когда я смотрю, как ты держишь кисть, мне всё время кажется, что она будто продолжение твоей руки. И работаешь ты ею уверенно, плавно. Я же наблюдал вас в мастерской: далеко не все ученики Марка понимают, что делают, хотя многие из них уже не первый год учатся в Академии.
— Вот именно, — с досадой сказала Аврора. — Я сразу поняла, что они просто против Пырьева настроены. После собеседования один дедушка подошёл ко мне и сказал, чтобы я не принимала близко к сердцу: придираются из‑за возраста, из‑за наставника, да и сама абстракция — не лучший жанр для «правильного» представления. Мол, реалистам в Академии самое место, а абстракция — не то. Кинь ты эти свои эмоции, принеси академические портреты или пейзажи — другое дело.
— И из‑за этого ты решила, что не достойна называться художником? — мягко улыбнулся Сотовский. — Рори, с каких пор чужое мнение стало для тебя мерилом?
Он усмехнулся и покачал головой:
— Помнишь, когда ты была совсем маленькой, я уже проходил через подобное. Тогда‑то и решил, что тебе нужны не общие курсы, а частные уроки. Бессмысленно что‑то доказывать костным головам, которые сами уж и не вспомнят, когда в последний раз держали кисть. Ни один из этих корифеев тебе в подмётки не годится.
— У художника прежде всего должна быть душа, — твёрдо сказал он. — Это его главный инструмент, а не стопка академических пейзажей. Я прекрасно знаю, как ты умеешь писать с натуры, но кому сейчас нужны эти портреты? Да, я человек консервативный, но даже мне ясно: классические портреты потихоньку уходят в прошлое. Сейчас ваше время. В мире, где душу вытесняют деньги и технологии, особенно ценятся те работы, из которых эта душа буквально просачивается наружу.
Он усмехнулся:
— Ну будет у тебя идеальный академический рисунок. Украсят твои портреты кабинеты чиновников и банкиров. Дальше что? Они посмотрят на картину мимоходом, решая, как бы получше соврать жене или как выгоднее блеснуть перед гостями, половину которых толком не знают.
— Я не говорю, что в Академии ничему не учат, — вздохнул дед. — Но Марк даёт тебе куда больше. Совсем скоро ты сможешь выставлять свои работы и тогда поймёшь, о чём я говорю.
— Я уже… — робко потупилась Аврора.
— Что — уже? — не понял Сотовский.
— Ну, это не совсем выставка, но…
— Так, рассказывай. С каких это пор у тебя от меня секреты, юная леди?
— Да это и не секрет, дедушка, — вздохнула она. — Возможно, это как раз ещё одна причина, по которой те преподы из Академии так на меня взъелись. В общем, мы с Марком поговорили, и он предложил, что если я хочу уже сейчас найти свою аудиторию, мне стоит завести блог. Ну, я и зарегистрировалась на нескольких площадках. Прошёл всего месяц, а поклонников уже довольно много.
— И как Марк на это смотрит? — прищурился дед.
— Честно? Не слишком одобряет, хоть это и была его идея. Он говорит, чтобы я не слишком увлекалась: можно подхватить «звёздную болезнь», перестать писать душой и скатиться в голую коммерцию.
— Тут он прав, — кивнул Сотовский.
— Дедушка, да мне наплевать на деньги, — вспыхнула Аврора. — Да и нельзя сказать, что за моими картинами очередь выстроилась. Да, многим нравится, хвалят, желают успехов, но есть и те, кто прямо выражает неприязнь. Лезут в личную жизнь, язвят.
— Никогда не иди на поводу у толпы, — Сотовский хлопнул ладонью по столу. — Хвалят или ругают — неважно. В обоих случаях ты задеваешь людей, а это и есть назначение художника. Если критика по делу — просто возьми на заметку. Но я бы на твоём месте последовал совету Марка и не слишком увлекался всей этой сетевой суетой. Интернет даёт огромные возможности, но так же легко кружит голову. Главное — оставайся собой.
— Итак, — тяжело вздохнула Аврора.
В этот момент она особенно остро почувствовала, как ей повезло с дедушкой — лучшим на свете.
…В мастерской было непривычно темно. Обычно перед занятием Марк включал верхний свет, но сегодня горел только один прожектор в дальнем углу.
— Марк! — испуганно позвала девушка. В груди тут же кольнуло тревожное предчувствие. — Марк, ты где?
Ответа не последовало.
По телу Авроры пробежал холодок. Она бросилась к освещённому пятну в углу. Пырьев лежал на полу возле мольберта; тело было страшно скрючено, вокруг валялись тюбики с краской.
— Марк! Марк! — всхлипнула Аврора, опускаясь рядом и пытаясь привести его в чувство.
Пульс ещё прощупывался, но был настолько слабым, что она никак не могла понять, ощущает ли удары его сердца или своё собственное.
— Господи, только держись… Я не позволю тебе умереть!
Она торопливо вызвала скорую, а пока ждала врачей, прикладывала к его лбу холодные компрессы.
Марк не приходил в себя. Аврора сидела рядом на полу, крепко сжимала его руку и плакала. Краем глаза она заметила на журнальном столике что‑то блестящее — небольшую плоскую коробочку, перевязанную золотистой лентой.
Девушка сразу поняла, что это для неё. Сегодня был её день рождения: восемнадцать лет, официальное завершение занятий у Пырьева.
Когда скорую помощь увезла Марка, Аврора осталась в мастерской одна. Она хотела поехать вместе с ним, но врачи сказали, что в реанимацию её всё равно не пустят, так что сейчас это бессмысленно.
Она неподвижно сидела на маленьком диванчике, чувствуя, как по щекам одна за другой скатываются слёзы. Взгляд вновь вернулся к подарочной коробке. Аврора потянулась, взяла её и крепко прижала к груди.
Уже несколько лет она мысленно готовила себя к такому исходу. Казалось, это должно было случиться раньше — настолько Марк ослаб. За последние два года он превратился в тень самого себя. Почти перестал писать, распустил всех учеников, оставив лишь одну Аврору. Он клялся, что обязательно доведёт её обучение до конца. Похоже, своё слово Пырьев сдержал.
От тяжёлых мыслей девушку отвлёк звук открывающейся двери. Аврора вздрогнула и подняла голову. На пороге стоял незнакомый молодой человек.
— Где отец? — резко спросил он.
продолжение