Аврора потеряла обоих родителей, когда была совсем крошкой и ещё не понимала, что случилось. Авиакатастрофа унесла жизни нескольких десятков человек, среди которых были её мать и отец. Воспитание девочки взял на себя дед — на первый взгляд суровый мужчина пятидесяти шести лет, овдовевший ещё до появления внучки на свет. Валерий Васильевич Сотовский жил один в просторной сталинской квартире и лишь изредка пересекался с дочерью, матерью Авроры.
На весть о её гибели он отреагировал внешне сухо, но так могли подумать только те, кто плохо знал этого человека. Сотовский редко позволял чувствам выходить наружу; только ему самому было известно, как тяжело он переживал сначала смерть жены, а спустя несколько лет — и дочери.
К маленьким детям Валерий Васильевич относился без особого восторга, искренне полагая, что возиться с малышнёй, особенно с девочками, — дело матери. На отца же, по его убеждению, ложатся снабжение семьи, поддержание порядка в доме и прочие «исконно мужские» обязанности. Но когда на его руках оказалась трёхлетняя внучка, мужчина вынужден был переступить через собственные принципы.
Сотовский смутно представлял, что делать с этой крохой: чем кормить её, как одевать, как разговаривать. В итоге он принял единственно возможное для себя решение — общаться с Авророй как со взрослой. Именно этот подход стал фундаментом для глубокого доверия и искренней дружбы, которая со временем сложилась между дедом и внучкой.
Аврора оказалась на редкость смышлёной девочкой и, в отличие от многих сверстниц, почти не капризничала, чем несказанно радовала деда. Сотовский был человеком весьма обеспеченным: всю жизнь он отдал науке и добился в ней заметных успехов. В последние годы, однако, Валерий Васильевич переключился на преподавание и читал лекции в местном политехническом университете.
Профессора уважали и студенты, и коллеги, но особой любви он не вызывал. Виной тому был тяжёлый характер, непреклонность и жёсткая принципиальность. С появлением в его жизни Авроры многое изменилось. Окружающие вдруг обнаружили, что Сотовский умеет улыбаться и даже шутить без тени сарказма.
Постепенно испарилась и его привычная нетерпимость к студентам, с трудом схватывающим материал. Теперь профессор охотно разъяснял «непонятливому поколению», как он их иногда называл, сложные темы и задачи и почти перестал отпускать едкие комментарии, о которых в университете ходили легенды.
Раньше получить зачёт у Сотовского удавалось либо гениям, либо фанатичным зубрилам, и это сильно осложняло его отношения с деканом: успеваемость неумолимо ползла вниз, портя общие показатели вуза. На любые претензии Валерий Васильевич отвечал одним аргументом — незнание предмета оборачивается для человека провалами уже после получения диплома.
Свои убеждения профессор не пересмотрел, но сам стал мягче. Он научился видеть в каждом студенте личность со своими особенностями. Вслед за этим изменился и формат лекций: Сотовский искал способы сделать материал доступнее и нагляднее, чего раньше за ним не наблюдалось. Никто не догадывался, что причина таких перемен — маленькая Аврора.
Студенты перешёптывались, что с возрастом преподаватель то ли «сдал», то ли раскаялся. Слухи ходили разные, но самому Сотовскому было безразлично, что про него говорят. Он знал одно: благодарить за неожиданную мягкость характера стоит именно внучку. Её непосредственность и искренность выбивали его из привычной колеи.
Валерий Васильевич с самого начала увидел в девочке маленькую личность — со своими желаниями, потребностями и особым взглядом на мир. Но ограниченные возрастом интеллектуальные и физические возможности внучки тормозили некоторые его грандиозные планы. Приходилось обуздывать пыл и терпеливо ждать, когда Аврора подрастёт. Уже тогда он понимал: ребёнок сильно отличается от большинства её сверстников.
Как только девочка поселилась в огромной дедовской квартире, она сразу принялась её исследовать. Первым местом, покорившим Аврору, стала дедушкина библиотека. Читать она ещё не умела, поэтому часами сидела в просторной комнате, рассматривая роскошные переплёты книг с загадочными буквами на корешках.
Дед радовался этому интересу и охотно показывал ей самые редкие издания, читал вслух отрывки. Аврора слушала, не отрываясь. Ей нравилось, как он с серьёзным видом шевелит усами, морщит переносицу, поправляет очки, покашливает. В те дни, когда Валерий Васильевич уходил на занятия, за девочкой присматривала добродушная женщина по имени Марина.
Она была давней знакомой покойной бабушки Авроры. Узнав, что Сотовский решил сам заняться воспитанием внучки, Марина сразу предложила свою помощь. Когда-то она преподавала французский и итальянский языки в пединституте, но уже год как вышла на пенсию. Это была женщина примерно одного с ним возраста; своих детей у неё не было, зато богатый педагогический опыт позволял легко находить общий язык с младшим поколением — даже с такими крошками, как трёхлетняя Аврора.
Как и Валерий Васильевич, Марина видела в девочке личность. Она выработала собственную систему занятий: прогулки, небольшие экскурсии, просмотры старых французских и итальянских комедий, прослушивание классической музыки. Внучка Сотовского, несмотря на возраст, приходила в полный восторг.
Ей нравилась эта удивительная женщина, которая к тому же пекла очень вкусные пирожки. А когда вечером возвращался дед, Аврора с гордостью делилась всем, что узнала за день. Выходные же целиком принадлежали им обоим: дедушка с удовольствием учил внучку читать, показывал ей иллюстрированные каталоги художественных музеев.
Именно тогда у маленькой Авроры возникла непреодолимая тяга к живописи. Когда девочке исполнилось пять, дед решил отдать её в художественную школу. К его удивлению, принимать пятилетку отказались, сославшись на минимальный возрастной порог в семь лет.
— Это возмутительно! — вспылил тогда Валерий Васильевич.
Аврора впервые услышала, как дед повышает голос.
— Валера, успокойся, — мягко сказала Марина. — Подумаешь, какие-то второсортные маляры, возомнившие себя великими педагогами и экспертами, отказали из‑за бюрократических формальностей.
— Это лучшая художественная школа города! — не унимался Сотовский. — Они даже не удосужились посмотреть работы Ророчки, а между прочим, зря. Ты сама видела её серию с птицами. Ты бы так смогла, а? Ей ещё шести нет. Готов поспорить на что угодно, у малышки талант. Если вовремя начать, у неё все шансы добиться признания.
— Валера, да я не спорю, — вздохнула Марина. — Я лишь говорю, что эта школа — не место для нашей девочки. Во‑первых, полно частных заведений, где не будут цепляться к возрасту.
— Что ты такое говоришь? — возмутился Сотовский. — Предлагаешь отдать Рорку в какую‑нибудь паршивую изостудию? Ни за что. Они туда всех подряд сдают, лишь бы дома не мешались или, того хуже, пытались оправдать родительские амбиции. А директоры только рады новым «кошелькам на ножках». Пусть хоть трёхногих кошек рисуют.
— Да, ты прав… — Марина вздохнула и после короткой паузы добавила: — Слушай, а что если…
— М‑м‑м? — вопросительно посмотрел на неё Валерий Васильевич.
— Даже не знаю, насколько уместно такое предлагать, но… В общем, среди моих бывших студентов есть один очень талантливый парень. Художник. Он всему учился сам.
— Самоучка… — презрительно фыркнул Сотовский.
— Не суди так однобоко, Валера, — покачала головой Марина. — Его зовут Марк. Вообще-то ты мог слышать его фамилию — Пырьев. Сейчас он, по сути, один из самых востребованных мастеров в жанре современного искусства.
— Погоди, Марк Пырьев? Это не тот ли, который всякую нечистую силу рисует?
— Вообще-то его живопись — это абстракция реализма. И это не нечисть, а олицетворение человеческих качеств и черт. Через образы он передаёт всё то, что каждый из нас хоть раз испытывал или был к этому близок, но не может выразить словами.
— Чушь какая-то, — нервно засопел Валерий Васильевич.
— Вовсе нет. Погоди. Ты что же, сомневаешься в моём вкусе?
— С чего ты взяла? — смягчился он. — Ты, Мариночка, одна из немногих моих знакомых, у кого настоящий художественный вкус.
— Ну так что же ты весь сморщился, как урюк? — усмехнулась она. — Мне работы Марка искренне нравятся. Они задевают в душе что‑то неуловимое. Живопись должна рождать эмоции, а не зажиматься в академических рамках. Если бы у меня были деньги, я непременно купила бы одну из его картин. Увы, сейчас спрос на Пырьева такой, что мне остаётся лишь ходить к нему в гости и любоваться.
— Так ты до сих пор с ним общаешься? — удивился Сотовский.
— Я потому и говорю тебе, Валера: не смотри, что Марк пишет мрачные вещи. Давай съездим к нему вместе с Авророй. На словах это всё звучит странно, но как только ты поговоришь с ним и увидишь работы живьём, сам всё поймёшь. Согласен?
— Так, допустим… — неохотно протянул Валерий Васильевич. — А с какой стати ты вообще про него заговорила, про этого Пырьева?
— Ах да, мы снова ушли в сторону, — Марина махнула рукой. — В общем, Марк не так давно открыл что‑то вроде курсов. Конечно, туда в основном ходят студенты, те, кто буквально бредит своим кумиром. Но я могу договориться, чтобы он позанимался с нашей Авророй индивидуально. Сразу предупредить: с академической живописью у него всё в полном порядке. Не думай, что раз он самоучка, то не знает основ. Это настоящий талант. К тому же он очень спокойный, интеллигентный, рассудительный. Авроре он понравится. У него есть сын примерно её возраста, ну, чуть постарше, так что с детьми он тоже ладит.
— Идея, мягко говоря, сомнительная, — почесал подбородок Сотовский. — С чего ты взяла, что он вообще возьмётся учить ребёнка? Да ещё и при том, что в деньгах, насколько я понял, он не нуждается.
— Марк очень трепетно относится к своим работам. И ещё… он болен. Люди с его диагнозом редко доживают до сорока, а ему сейчас двадцать восемь. Понимаешь, к чему я клоню?
— Не совсем.
— Пырьев начал рисовать в возрасте Авроры. У его родителей не было денег на художественную школу, семья жила бедно. Но мальчика это не остановило. Марк оттачивал мастерство простым карандашом, ходил в бесплатную изостудию, а когда поступил к нам в институт, быстро стал заметной фигурой, хоть его работы и отличались мрачным подтекстом. Тогда это, впрочем, было в моде.
— На предпоследнем курсе он связался с девушкой с параллельного потока. Она забеременела, родила прямо перед защитой диплома, а потом исчезла, оставив сына отцу. К счастью, Марк не сломался и продолжил развиваться. На него как будто разом обрушилось признание: многие зарубежные аукционы охотно скупали его полотна, особенно охотно — азиатские. Денег стало достаточно.
— Вот только его сын, Платон… — Марина задумалась, подбирая слова. — Он немного странный. Не проявляет интереса к отцу, частенько портит картины. Марк так хотел, чтобы мальчик пошёл по его стопам. Он искренне верит, что должен кому‑то передать свои знания, чтобы его идеи жили дальше.
— Но студенты же к нему ходят, — напомнил Валерий Васильевич. — Ты сама сказала, что он ведёт курсы.
— В этом и дело, — торжественно ответила Марина. — Студентам по двадцать с лишним лет, а Марк уверен: сосудом для его идей должен стать ребёнок.
— Господи, как-то это мерзко и пафосно звучит. Тебе не кажется? — поморщился Сотовский.
— Вовсе нет! — Марина даже топнула ногой. — Я предлагаю всего лишь съездить к Марку в гости вместе с Авророй. На слух это может казаться странным, но стоит тебе с ним поговорить, посмотреть на его работы — и всё встанет на свои места. Согласен?
— Ладно, — махнул рукой Валерий Васильевич.
В конце концов, если Авроре не понравится, они всегда смогут просто перестать к нему ходить. А через пару лет девочку можно будет отдать и в школу — пусть решают, что делать с этим «несчастным ребёнком».
Мастерская Пырьева произвела на пятилетнюю Аврору неизгладимое впечатление. Спустя много лет она не раз вспоминала их первый визит. Это было огромное помещение на верхнем этаже многоэтажного дома. Сквозь высокие окна лился солнечный свет, заливая пространство, заставленное холстами. В воздухе стоял резкий запах, как позже объяснили девочке, — аромат растворителя и масляных красок.
— Девчонка? — высокий худой мужчина с впалыми щеками презрительно скривился.
— Ну уж нет… — Марина обняла смущённую Аврору. — Маркуша, с каких это пор ты делаешь различия между полами?
— Похоже, мы зря пришли, — фыркнул Сотовский, внимательно рассматривая незаконченное полотно на мольберте. — Да и условия для ребёнка здесь, мягко говоря, не идеальные…
Марина Юрьевна бросила на деда предостерегающий взгляд, но промолчала.
— Дело не в моём отношении к женщинам, если вы намекаете на мою бывшую жену, — буркнул Марк. — Просто мне кажется, что женщина, а тем более девочка её возраста, не способна понять то, что я пытаюсь сказать людям своими картинами. А без этого понимания учить нет смысла.
— Вот и я так думаю, — усмехнулся Валерий Васильевич. — Я каждый раз одно и то же говорю своим студентам.
— Постой, — Марина отрицательно качнула головой. — Ты даже не видел работы этой малышки. Аврора талантлива. Да, техника пока хромает, но уже сейчас видно, что у неё особое видение.
Пока взрослые спорили, Аврора осторожно отошла в глубь мастерской и принялась рассматривать холсты, повернутые лицевой стороной к зрителю. На первый взгляд, в этих сюжетах не было ни логики, ни привычного порядка. Девочка заворожённо следила за переливами красок, за странными формами, рождающимися из пересекающихся мазков.
— Страшно… — шёпотом произнесла она, не отрывая взгляда от одного из полотен.
В этот момент разговор взрослых как раз оборвался, и её тихое слово прозвучало особенно отчётливо, подхваченное эхом высоких стен и потолка.
продолжение