Часть 1
Псковская область. Никольский погост. Деревня, которой на современных картах уже нет, потому что ее снесли в 2003-м под коттеджный поселок какого-то московского депутата. А тогда, в 79-м, там стоял храм. Полуразрушенный, без крестов, без куполов. Кресты сбили еще в 37-м году. Купола свалили в 62-м при Хрущеве. Но стены стояли. И в этих стенах еще теплилась служба.
Раз в неделю, по воскресеньям, приезжал старый батюшка, отец Серафим Покровский. Ему был 71 год. Седая борода до пояса. Глаза голубые, как небо над Чудским озером. Руки в шрамах от лесоповала. Потому что отец Серафим, дорогие мои, прошел все. С 38-го по 54-й он сидел. 16 лет на Колыме, на Печоре, на Урале. За что?
За то, что в 37-м, когда взрывали Храм Христа Спасителя в Москве, он, будучи еще молодым дьяком, написал в Патриархию письмо. Одно письмо, на двух страницах, с просьбой остановить разрушение. Письмо до Патриархии не дошло, его перехватили.
И отец Серафим уехал на Колыму на 16 лет. Когда он вернулся в 54-м, у него не было никого. Жена умерла от тифа в Ленинграде в 42-м. Сын погиб под Ржевом в 43-м, 19-ти лет. Невестка от него отказалась, потому что ей с дочкой жить надо было, а с дочерью репрессированного попа никто бы ее не взял на работу. И он остался один. Один на один с Богом. Так он сам говорил. Поселился в этой деревне в Никольском погосте. Купил избу за 50 рублей у вдовы. Стал служить в полуразрушенном храме.
Власти его терпели, он был старый, ему уже было 52, кому он мешал? И к нему стали приходить бабки со всех соседних деревень, потом из района, потом из самого Пскова. Потому что отец Серафим знал каждую икону по именам. Он знал, какая икона из какого храма пришла, кто ее писал, в каком году, какие чудеса с ней связаны.
Это была его жизнь. После лагеря у него ничего не осталось, кроме икон. И в Никольском храме, дорогие мои, висели иконы. Настоящие, старые. 16–17 век. Их прятали по селам, по чердакам, по подвалам, с 30-х годов прятали. И когда отец Серафим вернулся из лагеря, бабки начали приносить ему свои сокровища. «Батюшка, вот, отцом припрятано в 38-м, спаси. Батюшка, вот, у свекра в погребе 40 лет лежала, возьми».
И он брал. Он составлял опись. Каждую икону в опись. Кто принес, когда, откуда, какого века. Эту опись он хранил в металлической коробке из-под чая, под половицей, в алтаре. К 79 году в Никольском храме висело 112 икон. 87 из них были датированы 17 веком и старше. 9 — 14–15 веком.
Две были новгородского письма 13 века. 13 века! Каждая из этих двух икон стоила тогда, в 79-м, на черном рынке Запада не меньше четверти миллиона долларов. На сегодняшние деньги это около 5 миллионов долларов за одну штуку. За одну.
В сентябре 1978 года в Никольский погост приехал гость. Гость приехал на «Черной Волге» с ленинградскими номерами. Гость был в импортном пальто, с золотыми зубами в пол рта и с гладко выбритым лицом. Звали гостя отец Никодим. Только «отец» — это было очень условно, потому что отец Никодим был расстригой.
Его лишили сана еще в 64-м за то, что он во время службы был пьян, ругался матом и подрался с дьяконом из-за денег на крестины. Звали его в миру Виктор Семенович Грязнов. Год рождения — 27-й. Уроженец Псковской области, между прочим, местный. До рукоположения сидел два раза — за спекуляцию и хулиганство. После лишения сана сидел еще раз — в 69-м по статье 154 («Скупка и перепродажа товаров с целью наживы»).
Вышел в 72-м и в 73-м открыл в Ленинграде на Литейном проспекте, в полуподвальном помещении, антикварный салон «Старина». Магазин был кооперативный, формально артель инвалидов. По документам Грязнов значился консультантом, по факту был хозяином.
И вот этот человек с золотыми зубами, в импортном пальто и с ленинградскими номерами на «Волге» приехал в сентябре 78-го года в Никольский погост. К отцу Серафиму. Якобы на исповедь. Якобы покаяться в грехах. Якобы попросить совета у старшего собрата. Отец Серафим, святой души человек, его пустил. Принял. Накормил картошкой с соленым огурцом. Налил чай из самовара.
Они сидели в его избе три часа. О чем говорили, никто не знает. Сам отец Серафим потом, на исповеди уже своему духовнику в Псково-Печерском монастыре, сказал только одну фразу: «Лука пришел, и Лука был не один. За его спиной стоял кто-то еще, кого я не видел, но чье дыхание чувствовал. Лука». Это, дорогие мои, имя из Евангелия.
Имя ученика, который написал одно из четырех Евангелий. Но в православной традиции Лукой называли еще одного человека. Иуду, который пришел с поцелуем. Не путать. У отца Серафима в речи были коды. И этот код означал: «пришел предатель». Через две недели после этого визита в Никольский храм нагрянула проверка. Из района, из Пскова, из Ленинграда — целая делегация, 7 человек.
Уполномоченный по делам религий по Северо-Западу Аркадий Михайлович Звонцов лично. Эксперт-искусствовед из Русского музея, какой-то Шапира, тихий, в очках. Юрист из епархиального управления, потеющий и трясущийся. И четверо в штатском, те самые, в плащах, с одинаковыми лицами и одинаковыми взглядами. КГБ. Зачем приехали? Официально — инвентаризация и постановка на учет культурных ценностей в действующих культовых сооружениях. Звучит красиво, не правда ли? А по сути, пришли составить опись, свою опись, параллельную. Чтобы знать, что висит, чтобы оценить, чтобы запланировать.
Они работали в храме два дня. Звонцов ходил по пределам, заглядывал во все углы, простукивал стены. Шапира снимал иконы со стен, фотографировал, замерял, что-то записывал в блокнот. Четверо в штатском просто стояли и смотрели. На отца Серафима. Не сводя глаз. Двое суток. На третий день они уехали.
Икон не забрали, ничего не вынесли. Просто составили акт и уехали. Отец Серафим перекрестился, заперся в храме на ночь, достал из-под половицы свою чайную коробку с описью и проверил каждую икону. Все были на месте.
Но что-то изменилось. Он не мог сформулировать что, но воздух в храме стал другой. Тяжелый, душный, как перед грозой. Это был сентябрь 78-го. А в феврале 79-го, дорогие мои, начались похороны.
Первым умер отец Питирим из Опочки, ему было 68 лет. Тоже отсидевший, 10 лет, с 46-го по 56-й за антисоветскую агитацию. Читал прихожанам послание митрополита Сергия. Тоже хранитель прихода, у него в храме висели иконы 15–16 века, около 40 штук. Тоже одинокий, жена умерла в 63-м, детей не было. Отца Питирима нашли в колодце, утонул.
В колхозном колодце, в 50 метрах от храма, в феврале, в минус 20. Полез, говорят, ночью за водой, поскользнулся, упал. Вот только в крови у него обнаружили 4 промилле алкоголя. Это доза, при которой человек уже не ходит, а ползает. И запах изо рта сладкий. Будто не водкой пахло, а чем-то другим, замаскированным под водку.
Местный участковый написал три слова: «Бытовая. Спился. Утонул». Расписался. Закрыл папку. Через неделю в Опочку приехал отец Никодим. С «Черной Волгой». С импортным пальто. И, внимание, с разрешением от уполномоченного Звонцова на изъятие культурных ценностей бесхозного храма для постановки на музейный учет. Подпись Звонцова, печать. Все чин-чином. 40 икон 15–16 века уехали в Ленинград. Официально в фонды Русского музея. По акту приема. С подписями, с печатями. В фонды Русского музея в 1979 году поступило из Опочецкого прихода 8 икон. 8 из 40.
Тридцать две иконы исчезли. Растворились. Ушли. Куда? Они ушли в подвал антикварного салона «Старина» на Литейном проспекте. И оттуда, через тонкие-тонкие каналы, через дипломатическую почту, через жен иностранных корреспондентов, через сотрудников посольств в Цюрих, в Женеву, в Лондон, в Нью-Йорк, коллекционерам, которые покупали и не задавали вопросов.
Это был отлаженный механизм. Не первый случай, не последний. С 1956 года в Советском Союзе шла, понимаете, тихая распродажа всего, что плохо лежит. Государство официально продавало. Эрмитаж в 30-е продал шедевров на миллиарды, чтобы купить тракторы. Они официально продавали все, что можно было утаить. Иконы, кресты, книги, оклады. И на этой неофициальной торговле кормилась целая индустрия с чиновниками.
С искусствоведами, с таможенниками, с дипломатами и с такими вот никодимами с золотыми зубами. Так вот, возвращаемся в 79-й. После отца Питирима в марте умер отец Иннокентий из деревни Воронцово под Великими Луками. 65 лет. Спился за две недели. Нашли в собственной избе на полу с бутылкой в руке. Бутылка «Стрелецкая». Запомните и это название.
Это не просто водка. Это, дорогие мои, водка с особым ароматом, который перебивает другие запахи. Если в эту водку что-то подмешать, спирт другого качества, скажем, или, я не знаю, медицинский этанол с примесями, то определить это по запаху изо рта на скорую руку в сельском морге у пьяного фельдшера невозможно. Только лабораторная экспертиза.
А лабораторная экспертиза в районном морге Великих Лук в 79 году — это, простите, фантастика. В апреле отец Алипий из Себежа, 69 лет. Тот же сценарий. Та же «Стрелецкая». Та же «бытовуха» в протоколе. Та же расстрига отца Никодима через 10 дней после похорон с той же бумажкой от Звонцова, с тем же изъятием бесхозных ценностей. В мае отец Тихон из Пыталова, 72 года. В июне отец Афанасий из Невеля, 66 лет. В августе отец Иосиф из Новоржева, 70 лет.
Шесть священников за полгода. Все старики. Все одинокие. Все хранители ценных приходов. Все спились внезапно после 30–40 лет трезвости. Все нашлись с бутылкой «Стрелецкой» под боком. Все «бытовуха» в протоколе. И после каждого — отец Никодим с разрешением Звонцова и опустошением храмовых стен.
И вот в ноябре 79-го, 7-й, отец Серафим Покровский, Никольский погост. Тот, у которого в храме висели две иконы новгородского письма 13-го века. Две, стоимостью в полмиллиона долларов на тогдашнем черном рынке. Только с отцом Серафимом, дорогие мои, что-то пошло не так. Вот тут, на седьмом теле, в эту цепочку и встрял капитан Михаил Григорьевич Лагутин.
Кто такой капитан Лагутин? Сейчас объясню. Потому что без понимания этого человека вся история теряет смысл. Михаил Лагутин родился в 35-м году в Ленинграде. Отец — рабочий Кировского завода, мать — медсестра. В 41-м отцу было 33, ушел в ополчение, пропал без вести под Лугой в августе того же года.
Мать с двумя детьми, Мишей 6 лет, сестрой Леной 4 года, попала в блокаду. Лена умерла в декабре 41-го от дистрофии, мать в феврале 42-го тоже от истощения. Мишу нашли в апреле 42-го, в их же квартире, на Васильевском острове, в кровати, рядом с замерзшим телом матери. Ему было 7 лет, он не мог ходить, не мог говорить, не плакал. Просто лежал и смотрел в потолок. Его эвакуировали по Дороге жизни в Ярославль, потом в детдом в Костромской области. Там он провел 9 лет, до 51-го, до 16-летия.
В этом детдоме он принял два решения, которые потом определили всю его жизнь. Первое: никогда в жизни не пить, потому что в детдоме директор пил. Когда директор пил, он избивал детей. Маленький Миша Лагутин видел, как директор сломал нос девочке Нине, как выбил зубы мальчику Косте, как до полусмерти забил собаку, которую дети подкармливали хлебом. И Миша поклялся себе: никогда. Ни одной капли. И не пил.
70 лет потом ни капли. Второе решение — стать милиционером. Потому что, когда директор детдома избивал детей, в поселке был участковый. И этот участковый знал. Все знали, но никто ничего не делал. И Миша подумал: буду таким милиционером, который делает. Не таким, который знает и молчит, а таким, который делает. В 51-м он закончил школу.
В 1953-м призвался в армию, попал в МВД, охранял заключенных на Урале. В 1956-м, после демобилизации, поступил в Ленинградскую школу милиции. Закончил в Ленинграде. Распределился в Псковскую область, в район. Лейтенант. 24 года. К 79-му ему было 44. Капитан. Старший оперуполномоченный уголовного розыска по Псковскому району. 20 лет на одном месте. Не пьет. Жена — учительница начальных классов в районной школе Татьяна Сергеевна.
Сын, Сережа, 16 лет, учится в 10 классе, мечтает о Ленинградском университете, на исторический факультет. Двушка в хрущевке, сервант, телевизор «Рекорд», холодильник ЗИЛ. Отпуск раз в три года в Ялте. Обычный советский опер, только не пьющий. Это его и отличало от всех остальных в районе.
Это было то, из-за чего его сначала уважали, потом боялись, а потом возненавидели. Потому что непьющий опер видит то, чего не видят пьющие. И записывает то, что пьющие забывают. И не молчит, когда пьющие молчат. Когда в ноябре 79-го Лагутину положили на стол протокол по делу отца Серафима, он сначала просто его прочитал. Без эмоций.
«Бытовая. Замерз, спился. Пустая бутылка „Стрелецкой“. Обрывок какой-то бумажки в кулаке. Наверное, письмо или старый рецепт. Закрыть. В архив». Но Лагутин не закрыл. Знаете почему? Потому что он, дорогие мои, отца Серафима знал лично. Не близко. Шапочно. Один раз, года три назад, к Лагутину обратилась бабка из Никольского погоста. У нее внука забрали в армию, и она хотела узнать, где он, потому что писем не было 4 месяца. Лагутин помог, нашел, внук служил в Забайкалье, все было в порядке, просто почта плохо ходила. И когда Лагутин приехал в Никольский погост сообщить бабке хорошую новость, его пригласили в храм. Отец Серафим был там.
Они выпили чай, говорили полчаса, о войне, о детдоме, о лесоповале. Лагутин запомнил одну фразу старика, которую тот сказал, провожая его на крыльцо: «Михаил Григорьевич, я вижу, ты хороший человек, и я вижу, ты не пьющий. Это, знаешь, в наше время большая редкость. Люди пьют, потому что им страшно. А страшно, потому что они забыли, как смотреть страху в глаза. Ты не забыл. Ты помнишь. Береги это».
Лагутин эту фразу запомнил. Не сентиментально, а как улику. Как факт о человеке. И когда он читал протокол о смерти отца Серафима, в нем что-то щелкнуло. Спился. Старик, который прошел 16 лет лагерей, который видел, как в детдомах пьяные директора избивают сирот, который ему, Лагутину, лично говорил: «Люди пьют, потому что им страшно». Этот старик спился. За одну ночь? До четырех промилле в крови? До смерти на паперти своего же храма? Не сходится. И Лагутин поехал в Никольский погост.
Он приехал на следующий день после того, как тело уже увезли в районный морг. Деревня была пустая. Снег. Ветер. Заколоченные избы. Из 120 жителей в 79 году в Никольском Погосте осталось 19 человек, в основном старухи. И этих старух Лагутин обошел всех, каждую, по очереди. Что он узнал? Слушайте внимательно.
Первое. За три дня до смерти отца Серафима в деревню приезжала «Черная Волга» с ленинградскими номерами. В «Волге» было два человека — один полный, с золотыми зубами в пол рта. Второй — высокий, с гладко выбритым лицом, в импортном пальто, шляпа надвинута на глаза. Они зашли к отцу Серафиму в избу. Сидели у него часа два, потом уехали. Отец Серафим после их отъезда заперся в храме и не выходил оттуда до утра. Старуха Пелагея, которая жила напротив храма, видела свет в окнах всю ночь. А утром отец Серафим вышел из храма с лицом серым, как зола, и пошел в свою избу, упал и проспал весь день. Не служил. Не ел. Только пил воду. Молчал.
Второе. За день до смерти отец Серафим сходил на почту. Это в соседней деревне, в 7 километрах. Пешком. По снегу. Старик. Зачем? Старуха Глафира, почтальонша, рассказала Лагутину: пришел, попросил разрешения отправить заказное письмо. С уведомлением. Куда, она не запомнила точно, но кажется, в Москву. Кому, в Патриархию. Что в письме, она, естественно, не знала. Письмо ушло, и больше его никто не видел. То есть, оно дошло до Москвы или на Марс, или скорее всего — в «Волгу».
Из машины вышли двое, зашли в храм. Пробыли там полтора часа. Потом вышли, сели в машину, уехали. А на рассвете отца Серафима нашли на паперти, с обрывком описи в руке, с пустой бутылкой «Стрелецкой» рядом. И с лицом, на котором, по выражению старухи Пелагеи, не было ужаса, а было прощение. Будто он простил тех, кто это сделал, и Бог его за это принял.
Лагутин записал все эти показания в свой блокнот. От руки, без свидетелей. Потому что, и вот тут, дорогие мои, начинается самое интересное, Лагутин уже понимал, что официально это дело никто расследовать не будет. И что его блокнот — это все, что останется от правды.
Из деревни Лагутин поехал не в отдел, а в районный морг, в город. И там он попросил фельдшера, который делал вскрытие отца Серафима, показать ему тело. Фельдшер был молодой, только что из института, звали Сашей. И этот Саша, к удивлению Лагутина, оказался дотошным. Он сделал не просто внешний осмотр. Он взял пробу крови, желудочного содержимого и отправил в Псковскую судебно-медицинскую лабораторию, вопреки указанию начальства, на свой страх и риск.
И Саша сказал Лагутину: «Михаил Григорьевич, у этого деда в желудке не водка. У него технический спирт с метанолом, чистый, без сивухи, промышленный. Такой не продается в магазинах. Такой бывает только на производстве, на заводе, в лаборатории. И еще у него на руках следы. Кто-то его держал за запястье, сильно. Синяки уже проступают. Я думаю, его держали двое и вливали в рот. Воронкой или просто из бутылки? Он сопротивлялся, но не очень, наверное, был уже без сознания. И еще, на затылке гематома, не сильная. Чем-то ударили, не смертельно, но чтобы оглушить. Может, прикладом пистолета, может, рукояткой. Я записал все это в акт. Но мой акт, Михаил Григорьевич, мой начальник через час перепишет. „Бытовая. Замерз. Спился“. Я знаю, как это работает. Я не первый месяц тут».
Лагутин слушал, не перебивал. Записывал. И только когда Саша закончил, спросил: «Саша, а где сейчас оригинал твоего акта?»
— У меня в столе, в кабинете.
— Саша, послушай меня. Сходи сейчас в кабинет. Возьми оригинал. Положи в конверт. Подпиши конверт „Капитану Лагутину лично в руки“. И отдай мне. Прямо сейчас.
Саша посмотрел на Лагутина. Посмотрел внимательно. Понял. Через 20 минут Лагутин вышел из морга с конвертом в кармане шинели. В конверте — оригинал акта судебно-медицинского исследования трупа гражданина Покровского С.А., 71 год. С печатью, с подписью, с четырьмя страницами текста, в котором было написано все, что Саша только что рассказал. Этот акт, дорогие мои, был первой настоящей уликой в деле, которая официально не существовала.
И это был только первый день расследования. А впереди было еще 1419. Поехали дальше. Вернувшись в отдел, Лагутин не пошел к начальнику. Он пошел в архив. И в архиве он попросил архивариуса, тетю Шуру, поднять все дела о смертях священников по Псковской области за последние пять лет. Тетя Шура удивилась, но подняла. Папок было 11. Из них семь за последние десять месяцев. Лагутин сел и стал читать. Каждое дело от корки до корки.
Отец Питирим. Утонул в колодце. Бытовая. Отец Иннокентий. Спился. Бытовая. Отец Алипий. Спился. Бытовая. Отец Тихон. Спился. Бытовая. Отец Афанасий. Спился. Бытовая. Отец Иосиф. Спился. Бытовая. Отец Серафим. Спился, замерз, бытовая.
7 стариков, 7 дел, 7 раз «бытовая», 7 раз «спился». И все за 10 месяцев. И все на территории одной области. И все хранители приходов с ценными иконами. Лагутин выписал в свой блокнот имена, даты, обстоятельства. И, самое главное, выписал имена тех, кто после смерти каждого из священников приезжал изымать культурные ценности. Имя было одно: Грязнов Виктор Семенович, расстрига. С разрешением, подписанным Звонцовым Аркадием Михайловичем, уполномоченным по делам религий по Северо-Западному региону. Грязнов и Звонцов. Звонцов и Грязнов. Семь раз.
Это был приговор. Документальный. Со штампами, подписями, датами. Нужно было только доказать, что это убийства, а не бытовые. И вот тут, в этот момент, к Лагутину в кабинет вошел его начальник. Подполковник Бородин Семен Ильич. 63 года. 40 лет в органах. Любил рыбалку, охоту, водку и порядок. Не любил выскочек, идеалистов и тех, кто задает вопросы.
Бородин закрыл за собой дверь, сел напротив Лагутина. Посмотрел на разложенные папки, помолчал, закурил «Беломор» и сказал ровно одну фразу:
— Миша, ты что, не в себе?
Лагутин ответил не сразу. Он медленно собрал папки в стопку, завязал тесемки, аккуратно положил руки на стол. И сказал:
— Семен Ильич, у меня семь трупов. Все однотипные. Все за десять месяцев. Все священники. Все с ценными иконами в храмах. И после каждой смерти эти иконы исчезают. Это серия. Это убийство. Это уголовное дело.
Бородин затянулся «Беломором», помолчал, стряхнул пепел в блюдце. И сказал очень тихо:
— Миша, послушай меня внимательно. Один раз, и больше я повторять не буду. Это не твое дело. Это не мое дело. Это вообще не наше с тобой дело. Это дело тех, кому положено. И у этих людей звезд на погонах больше, чем у тебя волос на голове. Понял?
Лагутин молчал. Смотрел в стол.
— Миша, — продолжил Бородин, — у тебя сын в этом году в институт собирается. Жена работает в школе. Квартиру вы только в прошлом году получили. Тебе 44 года, до пенсии 6 лет. Шесть лет, Миша. Ты дотянешь, получишь майора, выйдешь на пенсию с почетом, поедешь к морю с женой. Сын твой Сережа поступит куда захочет. Все у тебя будет хорошо. Если ты сейчас закроешь эти семь папок, скажешь мне «так точно, бытовая» и пойдешь домой пить чай с женой. Я не прошу, Миша. Я тебе по-отечески говорю: «Закрой папки».
Бородин затушил «Беломор» в блюдце, встал, пошел к двери, остановился, обернулся. И сказал последнее:
— А если не закроешь, Миша, я ничем тебе помочь не смогу. Меня самого съедят, понял?
И вышел. Лагутин просидел в кабинете один, без движения, два часа, до конца смены. На столе лежали семь папок. И у него в кармане шинели лежал конверт с актом фельдшера Саши. И в блокноте у него лежали показания старух из Никольского погоста. И в голове у него был отец Серафим, который три года назад на крыльце сказал: «Береги это».
В шесть вечера Лагутин встал. Собрал семь папок. Положил их обратно в архив. Расписался у тети Шуры в журнале выдачи, что вернул. Вышел из отдела. Сел в свой служебный «Москвич» и поехал домой. Дома была жена. Татьяна Сергеевна. Накрыла на стол. Гречка, котлета, соленья. Сын Сережа делал уроки. Учил билеты по истории на завтрашний урок. Лагутин сел за стол. Поел. Выпил чая. Сказал жене:
— Тань, я завтра в Псков на пару дней. По работе.
Жена кивнула. Сын даже не поднял головы. Обычный вечер. Обычная семья. Обычная советская жизнь.
В 11 вечера Лагутин запер сына и жену в квартире, надел шинель, спустился во двор, сел в свой «Москвич» и поехал. Не в Псков, а в Великие Луки. К вдове отца Иннокентия, которая, по протоколу, через два дня после смерти мужа уехала к сестре в Калугу. Лагутин достал из кармана записную книжку, нашел адрес калужской сестры и решил: съезжу, поговорю. И поехал. 340 километров по ночной зимней трассе. Один. На «Москвиче», у которого левая фара светила криво.
Именно с этой ночи на 13 ноября 1979 года началось то, что потом, в 2004-м, журналисты «Новой газеты» назовут «делом псковских священников». А на самом деле, это было дело капитана Лагутина против системы, которая защищала церковную мафию. И система по очкам это дело выиграла. Но Лагутин выиграл по гамбургскому счету. Так бывает. Очень редко, но бывает.
В Калугу Лагутин приехал в 7 утра. Замерзший, не выспавшийся, с пустым желудком. Адрес: Болдина, дом 7, квартира 12, хрущевка. Третий этаж. Звонок. Дверь открыла женщина лет 60. Сестра. Звали Анна Тимофеевна. Лагутин показал удостоверение, объяснил: приехал по делу о смерти отца Иннокентия, нужно поговорить с вдовой, Марией Семеновной. Анна Тимофеевна посмотрела на него внимательно, поджала губы и пустила в квартиру.
— Маша, к тебе человек. Из милиции. Из Псковской области.
В комнате на диване сидела Мария Семеновна. 62 года. Худая. Седая. Глаза провалившиеся, черные, без блеска. Она не ела 20 дней, Анна Тимофеевна потом рассказала. Просто не ела. Сидела на диване и смотрела в стену. Анна Тимофеевна ее, считай, спасала. Заставляла глотать бульон по две ложки два раза в день. Лагутин сел напротив. На стул. Достал блокнот. И сказал:
— Мария Семеновна, я не верю, что ваш муж спился. Я приехал, чтобы вы мне рассказали правду.
Старуха подняла на него глаза. Долго молчала, потом тихо сказала:
— А мне теперь все равно. Меня они уже не тронут. Что им с меня взять? Я и так уже мертвая. Слушайте.
И она рассказала. В сентябре 78-го, за два месяца до смерти отца Иннокентия, к ним в Воронцово приехал тот же гость, что и к отцу Серафиму. «Черная Волга», импортное пальто, золотые зубы. Только в этот раз он приехал не один. С ним был еще один человек, высокий, с гладко выбритым лицом, в шляпе, с папкой под мышкой. Этот высокий не представился. А вот первый, с золотыми зубами, представился отцом Никодимом и сказал, что приехал по поручению владыки Псковского помочь батюшке с описью храмового имущества. Отец Иннокентий, простая душа, их пустил, накормил, напоил чаем. И они сидели у него в избе, в деревне, три часа.
О чем они говорили, Мария Семеновна слышала через стенку. Изба была маленькая, две комнаты, все через тонкую перегородку. И вот, дорогие мои, что она услышала. Сначала Никодим хвалил иконы, какие они красивые, какие они старые, как хорошо они сохранились. Потом он сказал отцу Иннокентию:
— Батюшка, давай я тебе помогу. Я их в Ленинград свожу, отреставрирую за счет фонда, привезу обратно, будут как новые. Тебе денег не надо, я все за свой счет, от души.
Отец Иннокентий отказался, вежливо. Сказал, иконы из храма не уйдут. Это, говорит, не мое имущество, это прихожанам, я только хранитель. Тогда заговорил Высокий. И этот Высокий, по словам Марии Семеновны, говорил очень тихо, очень спокойно и очень страшно. Он сказал отцу Иннокентию следующее. Цитирую со слов Марии Семеновны, которую Лагутин записал в блокнот в эту самую минуту. И эта запись потом стала еще одной частью того конверта.
— Отец Иннокентий, — сказал Высокий, — я уполномоченный по делам религий. Я представляю государство. Государство в данный момент проявляет к вам, к вашему храму и к вашему приходу терпение. Понимаете? Терпение. Мы могли бы этот храм закрыть. Завтра. По акту аварийности. Иконы передать в музейный фонд. По описи. Вас отправить на покой по возрасту. В Псковский дом ветеранов труда. Это все в наших руках. Но мы пока этого не делаем. Потому что мы добрые. Потому что отец Никодим за вас просит. И потому что мы предлагаем вам разумный компромисс. Мы помогаем вам с описью. Мы помогаем с реставрацией. Мы помогаем со всем. А вы помогаете нам. Это нормальный диалог двух взрослых людей. Не правда ли?
Отец Иннокентий молчал. Потом сказал:
— А если я откажусь?
Высокий ответил:
— Тогда, отец Иннокентий, вам будет очень плохо. И вашей жене Марии Семеновне будет очень плохо. И всем, кого вы любите, будет очень плохо. Подумайте об этом до утра.
И они уехали. Сели в «Черную Волгу» и уехали. Отец Иннокентий, рассказывает Мария Семеновна, всю ночь не спал. Сидел в красном углу перед иконами и молился. Утром вышел, лицо серое, и сказал жене:
— Маша, они меня убьют. Может, не сегодня, может, не завтра, но они меня убьют. Я им не отдам иконы, и они меня за это убьют. Ты только об одном тебя прошу: когда меня не станет, уезжай. Таня в Калугу. Сразу. В день похорон. Не задерживайся. Не ищи правды. Не разговаривай с милицией. Просто уезжай. И живи дальше. Я тебя об этом по-человечески прошу.
Мария Семеновна заплакала.
— Никуда я не поеду. Я с тобой буду до конца.
Отец Иннокентий перекрестил ее и сказал:
— Слушайся меня, Маша. В первый и последний раз в жизни слушайся.
Через два месяца отца Иннокентия нашли в избе с пустой бутылкой «Стрелецкой». Бытовуха — спился. А Мария Семеновна все-таки послушалась мужа. На следующий день после похорон уехала к сестре в Калугу. Бросила все. Икон в храме после ее отъезда стало вдвое меньше. Никодим приехал через три дня с разрешением Звонцова и забрал 32 иконы из 40. В Русский музей по акту приема поступили 8.
Лагутин слушал, записывал, не перебивал. И когда Мария Семеновна закончила, он спросил только одно:
— Мария Семеновна, высокий человек, который угрожал, вы его лицо видели?
— Видела. Когда они уезжали, я в окно смотрела. Они садились в машину, и он шляпу снял, чтобы в машине устроиться. Я его лицо видела.
— Опишите.
— Лет пятьдесят. Высокий, худощавый. Лицо длинное, скулы выпирают. Нос прямой, длинный. Брови густые, черные. Глаза светлые, то ли серые, то ли голубые. Я с расстояния не разобрала. Подбородок раздвоенный. Волосы седые на висках, в середине еще черные. Зачесано назад. Очень аккуратный человек. Одет дорого. Запонки золотые на манжетах. Туфли итальянские, я такие в кино видела. И еще на правой руке, на мизинце, перстень с черным камнем. Необручальное кольцо, перстень, большой.
Лагутин записал: «Перстень с черным камнем на мизинце правой руки».
Он еще час сидел с Марией Семеновной. Спросил, есть ли у нее его дневник. Сказали, для архива епархия увезла. Из вещей у нее остался только нательный крест мужа, который был на нем, когда его нашли. Крест ей вернули с одеждой из морга. Лагутин попросил показать крест. Старуха достала из шкатулки на тумбочке. Серебряный крест, простой, без украшений. На обороте — гравировка. Тонкая, мелкая, видна только в лупу.
— Можно, я возьму ненадолго? — спросил Лагутин.
Мария Семеновна посмотрела на него. Долго. И сказала:
— Возьмите. Только верните. Это все, что у меня от него осталось.
Лагутин завернул крест в платок, положил во внутренний карман шинели рядом с конвертом фельдшера Саши. Попрощался. Поехал обратно в Псковскую область. По дороге он остановился у телефона-автомата на въезде в Тверь. Позвонил в Ленинград своему старому однокурснику по школе милиции Сергею Кузнецову. Кузнецов служил в ленинградском уголовном розыске, в отделе по борьбе с контрабандой. Лагутин кратко обрисовал ситуацию. Спросил, что Кузнецов знает о магазине «Старина» на Литейном и о его хозяине Грязнове.
Кузнецов помолчал в трубку. Потом сказал:
— Миша, слушай, этот магазин у нас в разработке третий год. Мы знаем, что там идет контрабанда. Мы знаем, что Грязнов — это вершина айсберга. Мы знаем, что под ним стоят серьезные люди. Но дальше мы не идем. Не пускают. Каждый раз, когда мы подходим близко, приходит звонок сверху и нас разворачивают. Я тебе официально говорю, мы туда не суемся. И тебе не советую. Если ты лезешь, лезь молча. Не оставляй следов. И ни на кого не рассчитывай. Никто тебя не поддержит. Ясно?
— Ясно. Сережа, последнее. Высокий человек, лет пятидесяти, с перстнем на мизинце правой руки, черный камень. У вас такой проходит?
Кузнецов снова помолчал и сказал тихо:
— Миша, я тебя прошу, не суйся. Положи трубку, забудь, что звонил. Поезжай домой, к жене, к сыну. Не было этого разговора, Миша. Я тебе ничего не говорил.
И повесил трубку. Лагутин стоял у телефона-автомата на въезде в Тверь, в холоде, в ветре, в темноте. 44 года. Капитан милиции. 20 лет службы. Семья. Квартира. Сын в 10-м классе. И он понял, дорогие мои, в эту самую минуту, что он один. Совершенно. Никто не поможет, никто не поддержит, никто не подстрахует. Бородин велит закрыть. Кузнецов велит не лезть. Система велит молчать. А отец Серафим лежит в земле. И отец Иннокентий лежит в земле. И еще пятеро лежат в земле. И дети тех старух, которые приносили иконы в Никольский храм, теперь не увидят этих икон никогда, потому что иконы уже в Цюрихе, в частных коллекциях, у людей, которые не знают и не хотят знать ни про Псковскую область, ни про отца Серафима, ни про его руки в шрамах от лесоповала.
Лагутин достал из кармана крест отца Иннокентия, серебряный крест, с гравировкой на обороте. Подержал в руке. И сказал сам себе вслух, в пустую морозную ночь:
— Один, так один. Ничего.
Поехали. Сел в «Москвич». И поехал дальше. В Ленинград. К Никодиму. Дорогие мои, делаем паузу. Здесь, в этом месте, у нас с вами развилка. У капитана Лагутина перед глазами две версии. Версия первая. Бытовуха. Семь стариков спились по своей дурости. Совпадение. Бывает. Закрыть папки, идти домой, пить чай с женой. Версия вторая. Мафия. Серия убийств, организованная сеть, контрабанда икон, защита сверху. Лезть до конца, рискуя всем: работой, семьей, жизнью. А вы какую бы версию выбрали? На месте Лагутина? 44 года, сын в 10 классе, 6 лет до пенсии. Бытовуха или мафия? Напишите в комментариях, мне правда интересно. Не для просмотров. Для меня лично. А мы поехали дальше. Потому что Лагутин выбрал. И обратной дороги у него уже не было.
В Ленинград Лагутин приехал на следующее утро. 18 ноября 1979 года. Литейный проспект, дом 42, полуподвальное помещение, вывеска «Антикварный салон „Старина“». Артель инвалидов. Он не пошел туда сразу. Он сначала снял номер в гостинице «Октябрьская» на Лиговке. Дешевую одиночку, 6 рублей в сутки. Помылся. Побрился. Переоделся в гражданское — старый костюм, который возил с собой в багажнике на всякий случай. Шинель оставил в номере. Удостоверение тоже. Положил в карман только 50 рублей наличными и записную книжку. И пошел на Литейный, как обычный покупатель.
В магазине было тихо, полутемно. Пахло нафталином, старой бумагой и хорошим парфюмом. За прилавком стояла молодая женщина, лет 20. Очень красивая, в строгом платье. Никодима не было. Лагутин походил по залу. Посмотрел иконы. На стенах висело штук 30. Все с ценниками от 100 до 800 рублей. Посмотрел книги в шкафу. Посмотрел самовары. Девушка вежливо спросила:
— Вам что-нибудь подсказать?
Лагутин сказал:
— Я хочу икону. Подарок жене на годовщину. Ищу что-то старое. Не для коллекции, а для души, чтобы намоленная.
Девушка кивнула, сказала:
— Подождите, я сейчас позову Виктора Семеновича, он лучше меня покажет.
И пошла в подсобку. Через минуту из подсобки вышел человек. Полный. Лет 52. С золотыми зубами в пол рта. В сером свитере, в очках. Виктор Семенович Грязнов. Бывший отец Никодим. Расстрига.
— Здравствуйте. Что вас интересует?
Лагутин был хорошим оперативником. 20 лет службы, из них 15 на оперативной работе. Лагутин не выдал себя ни взглядом, ни голосом. Он был обычный 40-летний мужик в дешевом костюме с 50 рублями в кармане, который пришел купить жене подарок.
— Что-то старое, намоленное, до 1000 рублей. У меня жена... — Лагутин чуть улыбнулся, виновато, — она в храм ходит, я нет. Хочу ее порадовать.
Грязнов кивнул, понимающе, привычно. Видно было, таких клиентов у него много. Атеист-муж покупает верующей жене икону.
— У меня есть несколько вариантов, пройдемте сюда.
И повел его в дальний угол зала. Там, на столике под лампой, лежало штук шесть икон. Грязнов начал показывать.
— Это Казанская, XIX век, рублей 400. Это Николай Чудотворец, конец 18-го, 600. Это Спас Нерукотворный, начало 19-го, 800.
Лагутин слушал, кивал, брал в руки и, главное, наблюдал. Магазин был не просто магазином. Лагутин насчитал в зале три камеры наблюдения: одна явная, над дверью, две скрытые, в потолке, замаскированные под пожарные датчики. Это для 79-го года, дорогие мои, было редкостью, очень дорогой системой. На обычный кооперативный магазин такие камеры никто не ставил. Это значит, в магазине охраняли что-то очень ценное. И не от обычных воров, от государственных структур.
В зале была дверь в подсобку, обитая железом, с двумя замками, с глазком. Это значит, в подсобке тоже хранилось что-то серьезное. Или кто-то. В дальнем углу зала, за ширмой, Лагутин разглядел вторую дверь, почти незаметную, тоже железную. Эта дверь, судя по углу стены, вела в подвальное помещение под магазином. И вот это, дорогие мои, было самое интересное. Потому что подвальные помещения в полуподвальных магазинах — это уже двойной подвал. Это уже хранилище. Это уже совсем другое.
Лагутин запоминал. Не записывал, запоминал. На зрительную память. А память у него, между прочим, после детдома и блокады была феноменальная. Он мог через год нарисовать план комнаты, в которой он был один раз пять минут. Это, между прочим, ему ставили в заслугу при поступлении в школу милиции. Он купил икону. Казанскую, XIX век, 400 рублей. Расплатился. Грязнов сам ее упаковал в плотную бумагу, перевязал бечевкой. Дал чек. Посоветовал:
— Поставьте в красный угол, перед сном три поклона, жене будет приятно.
Лагутин поблагодарил, вышел. Прошел по Литейному до угла Невского. Зашел в кафе «Север», сел за дальний столик, заказал кофе и стал ждать. Ждать чего? Ждать Грязнова. Потому что у Грязнова сегодня, по плану Лагутина, должна была случиться встреча, с кем — Лагутин еще не знал. Но он знал, что у такого человека в такой день, в такое время встречи случаются обязательно. Лагутин просидел в «Севере» три часа, с 15 до 18. Заказал три кофе и одно пирожное. Расплатился.