Свекровь Насти умела изображать из себя радушную хозяйку. Случайно приглашённые гости и не догадывались, что якобы по доброй воле собирающиеся у неё каждые выходные члены семьи делают это скорее из страха. Костя, муж Анастасии, был самым старшим сыном, но при этом нелюбимым.
Его сестра Маша заняла всё сердце матери, а средний брат Артём был «ни рыба ни мясо» — тихий программист без особых перспектив. Ни Костя, ни Маша не воспринимали его как серьёзного конкурента за наследство и материнскую любовь.
— Настя, а у тебя случайно нет желания помочь мне принести горячее? — Инга Петровна вызвала невестку будто к доске, и та мгновенно почувствовала себя двоечницей, не выучившей урок.
Она было робко попыталась промямлить оправдание, напомнить, что в прошлый раз уже пыталась помогать и с приготовлением, и с подачей блюд на стол. Но свекровь тогда заявила, что пока Настя не родила, её нельзя считать «своей». Анастасия тогда убежала в слезах и пожаловалась мужу, но Костя только отмахнулся, сказав, что она всё себе накручивает: мама, мол, женщина добродушная и, если сгоряча что-то скажет, то уж точно не со зла.
— Мам, давай я помогу, — вмешался Артём. По какой‑то причине только он один в этом семействе по‑настоящему жалел Настю и время от времени брал огонь на себя на подобных семейных посиделках. Инга Петровна недовольно поморщилась: она уже не раз предъявляла Насте претензии, будто та тайно флиртует с братом мужа. Невестка ни о чём подобном и не думала, но оправдываться перед свекровью смысла не было.
Для себя Инга Петровна уже давно записала её в разряд порочных нищебродок, да ещё и лицемерных. И то, что Настя ещё совсем недавно вполне преуспевала, для свекрови ровным счётом ничего не значило. Был у Анастасии короткий период, когда она успешно вела бизнес, но что толку — от него осталась лишь какая‑то несчастная студия на окраине. А у «настоящих» людей из хороших семей, у той самой «белой кости», всё иначе: им с детства достаётся в наследство одна‑две квартиры, дом или даже несколько, они рождаются в большом городе и получают престижное высшее образование, в отличие от Насти, чей диплом так и остался незавершённым.
Белая кость, по представлениям Инги Петровны, обязательно собирается всей семьёй и внимательно слушает мать семейства — в данном случае её саму. А всё почему? Если ты будешь лучше всех изображать внимательного слушателя, то, глядишь, именно тебе и перепадёт всё наследство, и неважно, сколько тебе лет. Понятно, что неприлично торопить родителей на тот свет, и даже если Инги Петровны не станет лет через пятьдесят и её дети к тому времени сами превратятся в старичков, они всё равно должны будут каждую неделю присутствовать на ритуале поклонения. Иначе их вычеркнут не только из списка наследников, но и вообще из «стаи», оставят где‑то на обочине жизни без рода, без племени, в роли отверженной и униженной нищебродки.
Инга Петровна явно считала себя идолом, за непоклонение которому полагалось строго наказывать, проклинать и вычеркивать из списка хоть сколько‑нибудь значимых людей. Вот что такое, по её мнению, настоящая белая кость — много лет подряд успешно подлизываться к великой матери семейства, как бы та тебя ни унижала.
Насте казалось, что претендовать на титул наследницы Инги Петровны сложнее, чем стать королевой какой‑нибудь Новой Англии, поэтому она заранее сдалась и даже не пыталась ей понравиться. Позволяла себе роскошь быть самой собой.
Нет, обижать свекровь или тех, кто принял её правила игры, Настя не собиралась. Она просто видела всех членов семьи мужа такими, какие они есть, и ясно понимала: какой бы хорошей и даже успешной она ни была, своей здесь не станет никогда. Её здесь точно не полюбят.
Настя внимательно посмотрела на Костю. Муж яростно спорил с сестрой о том, чья работа солиднее — его, в архитектурном бюро, или Машина.
— Ты же просто торгашка, — убеждал он. — Продаёшь мебель для салонов красоты. И что, если вдруг никто не захочет себя украшать? Представь, все женщины станут естественными. Обойдёмся и без салонов, и без мебели для них. А я приношу пользу, дома проектирую.
— Ой, Кость, не смеши, — отмахнулась Маша. — Вся твоя заслуга в том, что ты вовремя подлизался к однокласснику, которого, между прочим, всегда ненавидел. Я же помню этого Алябьева: и учился лучше, и у девчонок пользовался большей популярностью. Какие там дома ты проектируешь? Ты даже ни одного чертежа сам не сделал. Когда учился‑то, а? Мама за тебя всё рисовала. Ты просто ездишь на деловые встречи для фона и там улыбаешься, а твой начальник Олег платит тебе за фоновые разговоры.
Все в Костином семействе были похожи друг на друга и внешне, и по характеру.
Беленькие, с почти невидимыми бровями и ресницами, светло‑голубоглазые, крепкие и невысокие. Чопорные, быстро впадающие в гнев, уверенные, что умнее всех на свете. На людях — подвижные, хваткие, энергичные, а дома превращающиеся в тюленей, как только исчезают зрители.
Пять лет назад, когда у Насти дела шли в гору, она вышла замуж и решила, что самоуверенность и энергичность мужа удачно разбавят её собственное тугодумие и интровертность. Ей даже было любопытно, каким родится их ребёнок: высоким, русоволосым, кареглазым и энергически устойчивым, как мама, или же таким, как отец, который искренне считает, что всё лучшее в жизни по праву принадлежит ему.
Но ребёнка пока не получалось никакого. И это стало поводом для постоянных атак со стороны свекрови и самого мужа. Настю называли простушкой, нищебродкой, хотя по факту она просто не любила краситься и наряжаться. Да, её предприятие разорилось, но она работала, не брала взаймы и ни у кого денег не просила.
Поэтому ей было искренне непонятно, с чего это её упрекают в том, что она якобы обманула семейство, которое само назначило себя великим. Да, Настя родилась в провинции, но Инга Петровна — тоже. Просто та уже после тридцати удачно вышла замуж за столичного жителя, да ещё и с Костей на руках.
Свёкор Анастасии был тихим и неприметным, усатым, невысоким, чуть полноватым блондином — как большинство в его семье. Именно Павел Иванович был настоящим обладателем двух столичных квартир и семейной дачи, которые получил в наследство от бабушек с обеих сторон. Работал он обычным инженером и никогда не выпячивал себя. Спокойно принял, что жена после свадьбы больше не будет работать: они сдавали одну из квартир, и его зарплаты на жизнь вполне хватало.
Когда Маша, Костя и Артём выросли, Инга Петровна организовала всё так, что дети добровольно отдавали ей часть своего заработка и дарили дорогие подарки. Даже Артём, который, работая программистом, зарабатывал меньше брата и сестры, умудрился подарить матери новенькую машину последней модели — красный «Пежо», о котором она мечтала.
Видеть, с каким брезгливым выражением лица Инга Петровна нехотя принимала этот подарок, было отдельным зрелищем. На её лице прямо‑таки читалось: третий сорт — не брак. Она вслух произнесла только: от ребёнка любой подарок матери приятен, — словно была не обычной женщиной заурядной внешности из сельской глуши, а минимум голливудской дивой на пенсии или лауреатом Нобелевской премии за вклад в судьбу человечества.
Настя на свекровь не злилась. Её даже по‑своему восхищало, как человек весьма среднего ума и внешности сумел переписать сценарий собственной судьбы под себя. Всё, чем обладала Инга Петровна, казалось недосягаемым. А тех, кто не разделял её взглядов, не смеялся над злыми шутками и не слушал сплетни, она моментально записывала в изгои, недоумки, людей не высшей категории — просто обиженных болванов, если говорить без обиняков.
В этот раз Настя радовалась хотя бы тому, что разговор с «мудростью и кровью» прошёл мимо неё, и уже собиралась тихонько исчезнуть. Она наклонилась к мужу и шепнула:
— Скажи, чтоб поломойку вызвали на заказ. Инге Петровне такое определение душу согреет.
— Настя, не переворачивай, — поморщился Костя. — Моя мать уважает любой труд. Не надо делать из неё какую‑то злую недалёкую женщину.
Костя уже успел прилично выпить — так было принято в их семье. По расчётам Насти, дальше должны были последовать громкие, неприятные разборки с обязательным вскрытием старых позорных тайн. Она бы, наверное, смирилась, если бы это «почётное семейство» не любило только её одну, но, похоже, они и друг друга тоже терпеть не могли.
Насте совсем не хотелось становиться свидетельницей очередного чужого позора. Такие семейные выяснения для неё были ловушкой: стоит утешить того, на кого сейчас ополчились, — и он потом первым набросится на тебя, чтобы вернуть расположение стаи. Будешь сидеть в стороне и молчать — тут же обвинят в жестокости и отсутствии эмпатии.
Была, конечно, беспроигрышная стратегия. Надо просто отслеживать эмоции свекрови: поддерживать её злорадство, разделять печаль, смеяться, когда ей весело, пускать слезу, когда Инге Петровне грустно, и негодовать тоже вместе с ней — но чуть тише, на полтона ниже. Дочь именно так и делала, поэтому Маша никогда не проигрывала и оставалась любимицей. Год назад Инга Петровна даже погасила её немалые долги.
Но Настя считала подлым так себя вести: всей стаей набрасываться на очередную жертву, отрываться, а потом делать вид, что это «по‑семейному» и не со зла. Чаще всего козлом отпущения становился Артём, которого негласно считали глуповатым и наивным за то, что он оставил бывшей жене квартиру и теперь платил ипотеку за новую. Мало того — по мнению Инги Петровны, надо было вышвырнуть на улицу наглую выскочку с двумя детьми от Артёма. Там, дескать, ей, детдомовке, и место, тем более что своё жильё бывшая жена «профукала», оплатив операцию младшей сестре, которой помочь было некому. Этот «дурачок», как называла его мать, мало того что платил огромные алименты, так ещё и регулярно виделся с детьми и дарил им дорогие подарки. Ну очевидно же, по её логике, что природа на нём отдохнула, а послушал бы мать — жил бы, как человек.
Иногда объектом травли становился и сам муж Насти. Поводом служило то, что он дарил маме самые скромные подарки и отдавал меньше денег, чем брат и сестра. Свекровь была уверена, что это Анастасия его «настраивает» неправильно. Ведь всем известно: мать одна, а жён может быть сколько угодно. И куда потом приползёт Костенька, когда Настя обдерёт его до нитки и найдёт кого получше? Ну конечно, к матери.
Настя уже давно перестала оправдываться и объяснять, что муж и ей даёт ровно половину зарплаты на коммуналку и общий бюджет — они с ним, по сути, пополамщики. Она знала о навеянной свекровью фобии мужа — страхе оказаться раздетым и выброшенным на мороз без копейки, — и именно поэтому ничего у него не просила.
В конце концов, Костя был покладистый, добрый, да и любили они друг друга, а недостатки есть у каждого. Домашнюю дочь — Машу — ругали реже всех. В последний раз ей доставалось год назад, когда она собралась замуж за какого‑то «бомжа с амбициями». Так Инга Петровна называла вполне приличного парня‑работягу с ипотекой. Егор был обречён, когда посмел напомнить свекрови, что она тоже родилась не в столице и пришла в эту жизнь уже на всё готовое. Маша вовремя одумалась и выбрала маму, с тех пор её не порицали, и она наконец вздохнула спокойно.
Павел Иванович, когда дети выросли, купил каждому из них по небольшой студии на окраине, да ещё и в одном жилом комплексе — чтобы у всех был старт. За это жена периодически его тоже журила. Инга Петровна считала, что надо ограничиться образованием и «до свидания», а дальше пусть сами: так, по её мнению, у детей больше будет уважения к родителям. Она подозревала, что наличие за душой хоть какого‑то имущества позволяет им иногда спорить с ней и огрызаться.
продолжение
Рекомендую 👇👇👇