Вера любила мечтать. Это было её любимым занятием ещё с раннего детства. Девочка забиралась в какой‑нибудь уголок и, пока мама с бабушкой были заняты своими делами, представляла себе совсем другую жизнь. В своих фантазиях Вера далеко не улетала, поэтому её мечты были скорее земными, чем звёздными.
Родные знали об этой необычной привычке девочки, но относились к ней терпимо. Только иногда бабушка, заметив отрешённый взгляд внучки, со вздохом сожаления говорила:
— Люба, опять наша Вера затихла, сидит в уголочке, думает о чём‑то. Отвела бы ты её к врачу, показала бы докторам.
На подобные замечания мать девочки отвечала спокойно:
— Мама, зачем поднимать панику? С Верочкой всё в порядке, а ты пытаешься найти у неё какие‑то отклонения.
Для любящей бабушки такое поведение казалось странным. Надежда Никифоровна с жаром отстаивала свою позицию:
— Со мной‑то всё в порядке, а вот для ребёнка пяти лет такое поведение нельзя считать нормальным. Дети в её возрасте должны прыгать и скакать, а она сидит, затаившись, словно мышь, и думает неизвестно о чём. Пойми, Люба, я внучке ничего плохого не желаю. Наоборот, беспокоюсь о ней. А вдруг у неё это наследственное?
Любовь Владимировна в недоумении смотрела на мать. Старшее поколение Анисимовых с лёгким сарказмом добавляло:
— Люба, не прикидывайся. Ты прекрасно понимаешь, на что, а вернее, на кого я намекаю. Ты же о своём Эдике ничего не знала. Он тебя пальчиком поманил, а ты побежала за него замуж. И чем всё это закончилось — не мне тебе рассказывать.
Вериной маме не нравилось, когда бабушка вспоминала этого самого Эдика, которого девочка ни разу не видела. На такие высказывания Любовь Владимировна отвечала резко:
— Мама, прошу тебя, прекрати! Зачем ты постоянно напоминаешь мне о моей глупости? Наверное, тебе доставляет удовольствие мучить меня!
Мама начинала плакать, а бабушка тут же принималась её успокаивать:
— Любаша, не рви сердечко. И меня, прости, дуру старую. Гадкий язык у меня, мелет что попало…
После такого признания бабушка тоже расплакалась, и Вере становилось совсем тоскливо. В душе она ругала этого самого Эдика, из‑за которого страдают мама и бабушка, а в своих фантазиях представляла его сказочным злодеем — чем‑то средним между Кощеем и Лешим. Она воображала, как однажды появится рыцарь в сияющих доспехах и победит Эдика.
По мере того как Вера подрастала, сценарий этой эпической сцены расправы менялся, но цель оставалась прежней — уничтожить зло. Только перед самым поступлением в школу девочка поняла, что Эдик — её отец. Она случайно услышала, как бабушка сказала маме:
— Ты бы хоть позвонила Эдуарду. Сказала бы, что дочка в школу идёт. Может, какую‑нибудь копеечку подкинул бы. Как‑никак отец.
Любовь Владимировна, как обычно, раздражённо отрезала:
— Не хочу видеть человека, который мне всю жизнь сломал. И в его подачках не нуждаюсь.
Бабушка проворчала, больше обращаясь к себе:
— О ребёнке бы подумала. Эдик он хоть и с причудами, а всё же отец Веры.
Надежда Никифоровна тяжело вздохнула и закончила речь фразой, которая окончательно потрясла будущую первоклассницу:
— Девчонка вся в отца — и лицом, и характером, и фантазировать любит, как он. Показывая свою гордость, ты лишаешь дочку не только возможности видеться с родным отцом, но и будущего.
Любовь Владимировна закричала:
— Мама, прекрати!
Впервые Вера так много и сразу узнала о своём отце. Это открытие ошеломило её и одновременно испугало, ведь по логике вещей получалось, что она — дочь придуманных ею же самой злодея. Осознав это, Вера разрыдалась:
— Не хочу, чтобы Эдик был моим папой!
На плач малышки прибежала бабушка:
— Верунчик, что стряслось? С какой это стати слёзы льёшь?
Девочка всхлипнула:
— Не хочу, чтобы Эдик был моим папой! И вообще, мне никакой папа не нужен!
Тут же появилась мама, и они вдвоём с бабушкой стали успокаивать расстроенную девочку. Видимо, уже тогда две обиженные жизнью женщины окончательно закрепили в её голове мысль, что жить без отца вполне возможно.
Долгое время Вера действительно в это верила. Но когда она училась в шестом классе, программа дала сбой. В их классе в основном учились дети из полных, обеспеченных семей, поэтому на родительские собрания приходили не только мамы, но и папы. И это было не единственным отличием.
Ребята, у которых был полный «комплект» родителей, лучше одевались, у них были дорогие смартфоны, хорошие велосипеды и даже свои банковские карты. Всё это для Веры Анисимовой оставалось недосягаемой мечтой. Она нередко, по старой привычке забравшись в уголок, тихо плакала от отчаяния, приговаривая:
— Я самая убогая, и у меня никогда ничего не будет.
Вера была в том возрасте, когда человек уже понимает: для воплощения любой мечты нужна благодатная почва. А в их маленькой семье такой почвы не наблюдалось. Поскольку она унаследовала от отца, которого ни разу не видела, завидное упрямство, она по‑прежнему предавалась мечтам, только слегка изменила формат. Теперь Вера не стеснялась озвучивать свои желания.
Например, за ужином она могла как бы между прочим напомнить:
— Скоро зима, а прошлогодние сапожки уже жмут, да и куртка мала. Аньке Малышевой предки такой крутой пуховик купили, я бы и сама от такого не отказалась.
Конечно, Любовь Владимировна тут же расшифровывала эти прозрачные намёки:
— Доча, мы с бабулей скинемся и обязательно купим тебе пуховик и новые сапожки.
Вера старалась не выходить за рамки возможного, но желание не отставать от сверстников было сильнее здравого смысла. Девочка стала требовать всё больше, и однажды мама с бабушкой поняли, что уже не в силах удовлетворить все её запросы. Обычно все проблемы они решали сообща.
Вера на всю жизнь запомнила тот апрельский вечер, когда женщины уединились на кухне, приказав:
— Вера, садись за уроки и не мешай нам.
Тогда она училась в восьмом классе и всё прекрасно понимала. Больше часа мама и бабушка спорили на кухне, обсуждая планы дальнейшей жизни. Поскольку эмоций они не сдерживали, Вера слышала каждое слово сквозь тонкую перегородку.
Суть их словесной баталии сводилась к одному: нужно срочно искать дополнительный источник дохода. Любовь Владимировна предложила:
— Мама, я подумала и решила поехать на заработки. Многие из нашего города ездят в Москву и Питер. Кстати, Алла Волкова, мы с ней вместе работали в кондитерском цехе, ты её должна помнить. Так вот, она уже три года так зарабатывает. Конечно, там условия не сахар, но можно хорошо подняться.
Надежда Никифоровна плаксиво заметила:
— Любаш, да ты ж надорвёшься. Может, поискать работу получше здесь, на месте? Или мне пойти уборщицей?
Любовь Владимировна воскликнула:
— Мама, куда ты пойдёшь в свои шестьдесят? Нет, я не спорю, для многих современных женщин шестьдесят — это ещё пора расцвета, но ты за свою жизнь и так успела погорбатиться, поднимая меня на ноги. Теперь моя очередь.
Вскоре Любовь Владимировна уехала в Москву вместе с той самой Аллой Волковой. Вернулась она через два месяца — похудевшая, но очень довольная. Бросив на стол солидную пачку купюр, сказала:
— Вот мой улов. Вполне прилично заработала. Хватит нашей Верочке на обновки, ещё и на ремонт немного останется.
Когда Верочка явилась на школьную дискотеку в офигительном платье, одноклассницы ахнули:
— Девочки, смотрите, наша замарашка приоделась! Интересно, на какие шиши она такой крутой наряд купила?
Кто‑то из всезнаек тут же развеял ореол таинственности:
— У Анисимовой мать в Москву подалась. Теперь Верочка будет не только в шоколаде, но и в шелках ходить.
Однако этому оптимистичному прогнозу не суждено было сбыться. Из второй поездки Любовь Владимировна вернулась уже больной. Она сильно кашляла и жаловалась на боль во всём теле.
Надежда Никифоровна ворчала:
— Это всё из‑за твоих поездок. Сидела бы дома — не заболела бы. Запомни, дочка: как ни старайся, всех денег не заработаешь.
Несмотря на усиленное лечение, состояние Любови Владимировны не улучшалось, но она, плюнув на собственное здоровье, снова укатила в столицу: нужно было ещё немного напрячься, чтобы сделать ремонт во всей квартире. В одной комнате они уже навели порядок, а в остальных по‑прежнему царил хаос.
Поскольку бабушка тоже мечтала о преображении жилья, отговаривать дочь она не стала, только строго наказала:
— Люба, смотри: если хуже станет, бросай всё и возвращайся домой.
Любовь Владимировна усмехнулась:
— Если я брошу, тогда ничего не заработаю. А нам деньги очень нужны.
Вернулась мама, как и раньше, через два месяца, но, увидев её, Вера испугалась:
— Мамочка, что с тобой? Ты на себя не похожа!
Надежда Никифоровна тоже встревожилась:
— Угробишь ты себя этими поездками. Высохла вся, как вобла! Пока здоровье не поправишь, никуда тебя не отпущу.
Но следующей поездке помешали не бабушкины угрозы. Любовь Владимировна снова слегла. Несколько дней у неё не спадала температура, мучил сильный кашель. Бабушка пичкала её таблетками, которые врач выписал ещё в прошлый раз. Обращаться к медикам женщина отказывалась:
— У меня организм крепкий, всё само пройдёт. Да и ничего серьёзного у меня нет, так, немного просквозило. Там, где мы с Алкой работаем, ветер постоянно гуляет.
Бабушка возражала:
— Да какой он у тебя крепкий, если ты слегла! Вон, от кашля наизнанку выворачивает. Надо врача вызывать, пусть лёгкие послушает.
Но Любовь Владимировна упрямо отмахивалась. Только на четвёртые сутки после возвращения, когда появилась сильная одышка, она сама попросила:
— Мама, совсем мне что‑то плохо. Вызывай скорую.
Медики не торопились ехать, а состояние больной с каждой минутой ухудшалось. Надежда Никифоровна снова позвонила, но в ответ только выслушала раздражённое:
— У нас куча вызовов, машина всего одна. Мы не можем разорваться. Ждите.
Когда «скорая» наконец появилась в их квартире, Любовь Владимировна была уже в крайне тяжёлом состоянии. Фельдшер, едва взглянув на неё, заорал на бабушку:
— Дотянули до последнего. Раньше надо было вызывать.
Как назло, не работал лифт, и маму несли вниз по лестнице на носилках фельдшер и водитель. Вера пыталась помочь, но медик грубо приказал:
— Девочка, шла бы ты домой. Без тебя справимся.
Когда она попыталась забраться в машину, фельдшер снова набросился:
— У нас тут не такси, чтобы всех развозить. Потом подъедете на своём транспорте или на автобусе.
Бабушке всё‑таки удалось втиснуться в салон. На недовольный взгляд медика она резко ответила:
— Я не оставлю свою дочь, так что даже не пытайтесь меня высадить.
Вера не ожидала, что события будут развиваться так стремительно. Когда она добежала до городской больницы, у входа её встретила заплаканная бабушка:
— Верочка, всё очень плохо с твоей мамой. Врачи сказали, чтобы мы готовились к худшему.
Вера запомнила ту ночь, когда они с бабушкой сидели в холодном вестибюле и с надеждой смотрели на каждого, кто выходил из реанимации. Она, как в детстве, крепко сжала кулачки, загадав только одно желание — чтобы мама выздоровела.
Под утро вышла медсестра и жестом позвала Веру:
— Пойдём, тебя мама зовёт.
На миг девушка даже почувствовала облегчение: если мама её зовёт, значит, ей стало легче.
Любовь Владимировна лежала на высокой кровати, опутанная проводами. На лице у неё была кислородная маска, но сознание она не теряла. Увидев Веру, мама улыбнулась глазами, а губы под маской шевельнулись. Девушка попросила медсестру:
— Мама хочет мне что‑то сказать, пожалуйста, снимите с неё маску.
Медсестра молча выполнила просьбу. Вера склонилась над кроватью, стараясь разобрать тихий шёпот:
— Дочка, если будет совсем трудно, найди отца, его адрес в моей записной книжке…
Эта короткая фраза далась больной с огромным трудом. Она снова начала задыхаться, и медсестра поспешно вернула маску на место.
— Всё, девочка, иди, — тихо сказала она.
У самых дверей Вера обернулась и увидела мамины глаза. В них не было ни тревоги, ни страха, и это её успокоило. Бабушке она сказала:
— Маме намного лучше. Она со мной разговаривала.
Надежда Никифоровна с облегчением вздохнула:
— Даст бог, поправится наша Люба. Раз ей лучше, пойдём домой, а то я сама себя неважно чувствую после бессонной ночи.
Вера тоже валилось с ног от усталости, но они не успели толком войти в квартиру, как раздался настойчивый звонок, и незнакомый женский голос спросил:
— Это квартира Анисимовых?
Вера первой подбежала к телефону:
— Да, — ответила она и посмотрела на бабушку. — Наверное, из больницы.
Она не ошиблась: звонили действительно оттуда. Но услышанное Вера всё равно не могла принять:
— Сожалеем, но ваша родственница скончалась полчаса назад.
Из груди Веры вырвался крик:
— Нет!
Надежда Никифоровна поняла, что случилось самое страшное. Любовь Владимировна не дожила до своего сорокалетия всего месяц.
Все соседи и знакомые ужасались трагедии, постигшей семью Анисимовых. Без помощи отзывчивых людей Надежде Никифоровне пришлось бы совсем туго. Соседи помогли организовать похороны, даже приятельница покойной, Алла Волкова, примчалась проводить подругу в последний путь.
Вера не плакала. Её сердце словно окаменело от горя, а в голове снова и снова звучали последние слова матери: «Если будет трудно, найди отца». Уже потом, после похорон, она рассказала бабушке о мамином наказе, и та высказала своё мнение:
— Внучка, сама решай, как быть, но на твоём месте я бы к совету матери прислушалась.
продолжение