О жизни, которая сначала ставит подножку, а потом делает вид, что так и было задумано
Меня иногда спрашивают, почему я так часто пишу с улыбкой.
Вроде бы жизнь — дело серьёзное. Возраст серьёзный. Профессия была серьёзная. Воспоминания тоже не всегда про конфеты, море и белые пароходы. Хотя, признаться, конфеты, море и пароходы я бы тоже не вычёркивал. Хорошие вещи, полезные для биографии.
Но чем дольше живу, тем больше убеждаюсь: если о жизни говорить только торжественно, она начинает подозрительно напоминать собрание, на котором все уже устали, но никто не решается первым выйти.
А жизнь — она не собрание.
Она больше похожа на соседку с характером: то пирожок принесёт, то дверью хлопнет, то скажет такую фразу, что потом вспоминаешь двадцать лет и смеёшься.
Поэтому смешные истории я люблю особенно.
Не потому, что в них всё легко. Как раз наоборот. Часто самая смешная история вырастает из неловкости, обиды, страха, перелома, глупости, усталости или того момента, когда ты стоишь посреди собственной судьбы и думаешь: “Ну, приехали. И где тут инструкция?”
Инструкции, разумеется, нет.
Жизнь у нас вообще редко работала по инструкции. Видимо, экономила бумагу.
Смешное — это когда человек уже может выдохнуть
Смешная история не всегда смешная сразу.
Сразу бывает больно, досадно, стыдно, неудобно, обидно или просто глупо до невозможности. А вот потом проходит время, и ты вдруг понимаешь: это уже можно рассказать.
Не чтобы сделать вид, что ничего не было.
А чтобы перестать бояться этого воспоминания.
Смех — штука тонкая. Он не отменяет пережитого. Не закрашивает боль белой краской. Не делает из неприятности праздник с шариками. Но он возвращает человеку право быть выше обстоятельств хотя бы на полголовы.
Пока можешь улыбнуться — значит, не всё у тебя отобрали.
Вот, например, пошёл я в зрелом возрасте получать очередной диплом. Не в том возрасте, когда студент живёт на кофе, надеждах и чужих конспектах, а уже в более основательном состоянии организма, когда кофе лучше пить осторожно, надежды проверять, а чужие конспекты хочется сначала отредактировать.
В книге «Судьба — с улыбкой» я вспоминаю это так:
«И пошёл получать очередной диплом, уже в Крымском федеральном университете имени Вернадского, в зрелом возрасте, окружённый молодежью, которая смотрела на меня как на реликт. Но я-то знал, что это не я старый, а у них просто мало жизненного опыта!»
Вот так и спасался.
Можно было, конечно, драматически вздохнуть: “Ах, годы мои, годы...” Но зачем? Годы и так рядом. Они не потеряются. А вот чувство юмора, если его не тренировать, может обидеться и уйти к кому-нибудь более благодарному.
Молодёжь смотрела на меня как на экспонат. Я смотрел на них как на людей, у которых впереди ещё много прекрасных возможностей набить свои собственные шишки. И в этом смысле мы были почти на равных: они — молодые, я — уже с методическим пособием в виде прожитой жизни.
Правда, пособие было местами помятое, с пятнами, подчёркиваниями и некоторыми страницами, которые лучше не читать перед сном.
Футбол, нога и профессиональная ориентация от судьбы
Есть у судьбы одна особенность: она редко предупреждает, что сейчас будет важный поворот.
Не пишет: “Виктор, приготовьтесь, через пять минут произойдёт событие, которое изменит направление вашей жизни”.
Нет. Она действует проще. Например, отправляет тебя играть в футбол.
Футбол — дело хорошее. Мужское, азартное, честное. Мяч круглый, поле есть, настроение боевое, организм пока делает вид, что полностью согласен с паспортом не сверяться.
А потом — раз.
В книге я написал:
«Но главный сюжетный поворот случился в 27 лет, когда во время безобидной игры в футбол моя нога решила, что с неё хватит, и сломалась. Так нечаянно я увлёкся тем, что в итоге стало моей профессией — физической реабилитацией».
Вот такая у меня была профориентация.
У кого-то — беседа с наставником, у кого-то — совет родителей, у кого-то — мечта с детства. А у меня нога сказала: “Дорогой, давай-ка посмотрим на реабилитацию изнутри”.
С медицинской точки зрения — неприятно. С человеческой — тем более. С точки зрения судьбы — видимо, блестящий сценарный ход.
Я тогда, конечно, не ходил по палате с просветлённым лицом и не говорил: “Как прекрасно, что я сломал ногу, теперь моя жизнь обретёт новое направление”. Нет. Если бы я тогда что-то и сказал, редактор этой книги, вероятно, вымарал бы фразу из соображений нравственности.
Но годы проходят, и ты начинаешь видеть не только травму, а цепочку.
Был футбол.
Была боль.
Было раздражение.
Была необходимость восстанавливаться.
А потом появилась профессия, в которой я уже сам помогал другим людям возвращаться к движению, силе, уверенности и жизни.
Вот тут и понимаешь: смешная история честна не потому, что в ней всё весело. А потому, что она не прячет подножку. Она показывает: да, упал. Да, было больно. Да, ругался. Но потом встал — и даже кое-что понял.
Не сразу, конечно.
Сразу человек обычно понимает только одно: “Где врач и когда это закончится?”
Шахматы безопаснее. Почти
После той истории с ногой я к футболу стал относиться с уважением, но уже без излишнего героизма. В юности кажется, что тело — это вечный двигатель. Потом выясняется: двигатель-то хороший, но детали иногда требуют обслуживания, а некоторые вообще сняты с производства.
Любовь к футболу осталась. Но с возрастом я всё чаще ценил виды спорта, где травматолог не является постоянным участником процесса.
В книге я шучу:
«Сквозь всю эту круговерть, как две красные нити, прошли любовь к футболу (теперь я играл и болел уже более аккуратно) и к шахматам, где ломаются только фигуры, а не ноги».
Шахматы в этом смысле прекрасны.
Сидишь себе интеллигентно, двигаешь фигуры, страдают в основном короли, пешки и самолюбие. Максимальная физическая опасность — уронить коня на пол и героически наклониться за ним не с той стороны.
Но азарт тот же.
Хочется победить. Хочется просчитать. Хочется сделать умное лицо, даже если внутри уже понял, что ферзя сейчас съедят, и хорошо бы обвинить во всём освещение.
С возрастом вообще начинаешь ценить такие формы борьбы, после которых не надо прикладывать лёд.
Это не значит, что человек становится слабее. Просто он начинает отличать храбрость от глупости. Не всегда, конечно. Мы все люди, а не методические пособия по благоразумию.
Но иногда получается.
В доме главный не тот, кто крупнее
Отдельная область человеческой комедии — домашние животные.
Вот где жизнь особенно любит показывать человеку его реальное место в иерархии.
Ты можешь быть врачом, взрослым мужчиной, автором книги, человеком с дипломами и опытом. Но если в доме есть собака с характером, кошка с планами или пекинес с императорскими замашками, твоя власть заканчивается примерно там, где начинается его лежанка.
У нас были Мухтар и Чарлик.
Мухтар — серьёзный, большой, внушительный. Немецкая овчарка. Собака, рядом с которой человек чувствует себя почти пограничником, даже если просто вышел за хлебом.
А Чарлик — маленький пекинес. Но, как это часто бывает, размер у него был только внешним недоразумением. Внутри жил руководитель.
В книге я вспоминаю:
«Было до слёз смешно наблюдать, как Чарлик, важный и надменный, вёл на поводке могучего Мухтара, послушно шествовавшего рядом. Эта картина никогда не переставала удивлять прохожих».
Вы только представьте эту делегацию.
Впереди — маленький пушистый начальник с выражением лица “всё под контролем”.
Рядом — могучий Мухтар, который, видимо, давно понял главное правило семейной дипломатии: если маленький уверен, что он главный, иногда проще согласиться.
Прохожие удивлялись. Мы смеялись. А Чарлик, подозреваю, считал это естественным порядком мироздания.
В книге есть ещё одна фраза о нём:
«У нас в семье существовала незыблемая иерархия. На самой вершине, развалившись подобно пушистому монарху, восседал Чарли».
И ведь правда.
Семья может годами выстраивать отношения, обсуждать обязанности, спорить о порядке, делить пространство. Потом приходит маленькое пушистое существо — и всё. Монархия восстановлена.
Причём без референдума.
Но в этих историях про животных есть не только смех. В них много любви.
Домашние звери удивительным образом снимают с человека лишнюю важность. Они не интересуются твоими должностями, званиями, заслугами и творческими планами. Им важно другое: кто кормит, кто гладит, кто занял место, которое по всем законам вселенной принадлежит им.
И человек, к собственному удивлению, уступает.
Потому что любит.
А любовь — это не всегда высокие слова. Иногда любовь — это когда ты стоишь рядом с диваном, на котором лежит пушистый монарх, и думаешь: “Ну ладно, я посижу на стуле. У него вид такой, будто государственные дела”.
Человек смешон — и этим прекрасен
Чем больше я вспоминаю жизнь, тем меньше мне хочется изображать из неё парадный марш.
В жизни было всякое. И смешное, и тяжёлое, и такое, что потом долго не знаешь, с какой стороны к этому воспоминанию подойти. Но именно смешные истории часто оказываются самыми живыми.
Потому что в них человек не притворяется.
Он не стоит на пьедестале, не делает “мудрое лицо номер три”, не говорит потомкам: “Сейчас я объясню вам, как надо жить”.
Он просто рассказывает.
Как пошёл учиться и оказался среди молодых, которые смотрели на него как на археологическую находку.
Как сломал ногу на футболе, а получил профессию.
Как стал осторожнее и нашёл утешение в шахматах, где, слава Богу, гипс накладывать надо только на самооценку.
Как маленький пекинес командовал большой овчаркой и всей семьёй в придачу.
Вот это и есть жизнь.
Не гладкая, не лакированная, не отредактированная до блеска.
Зато настоящая.
Смешное не отменяет серьёзного. Оно просто не даёт серьёзному стать каменным.
А я, как врач, всю жизнь видел: человеку вредно превращаться в камень. Даже если он очень уважаемый камень.
Лучше всё-таки оставаться живым.
Смеяться, когда можно.
Плакать, когда иначе нельзя.
Помнить тех, кто был рядом.
Любить тех, кто ещё рядом.
И иногда признавать, что судьба, конечно, тот ещё сценарист. Но если уж она пишет с улыбкой, надо хотя бы не терять чувство юмора в зрительном зале.
Почему я всё это записываю
Наверное, поэтому книга и получилась такой.
Не гладкой.
Не торжественной.
Не похожей на отчёт о проделанной жизни.
Мне хотелось не отчитаться, а поговорить.
С теми, кто помнит такие же дворы, такие же семейные фразы, такие же странные повороты, такие же смешные моменты, которые со временем оказываются важнее официальных дат.
Я не думаю, что потомкам нужно передавать только серьёзное. Серьёзное они и сами найдут, жизнь в этом смысле щедрая, даже слишком.
А вот интонацию семьи, смех, привычку не раздувать себя до памятника, способность пошутить над собой — это сохранить труднее.
И, может быть, важнее.
Потому что пока в семье помнят смешные истории, в ней ещё живы голоса.
Кто как сказал.
Кто как посмотрел.
Кто как обиделся.
Кто как рассмеялся.
Кто кого называл.
Кто кого прощал.
И кто, несмотря на все переломы, дипломы, собак, шахматы, возраст и прочие спецэффекты судьбы, всё-таки продолжал жить — не идеально, но с интересом.
А это, согласитесь, уже немало.
Почти подвиг.
Хотя я бы не стал называть это подвигом.
Слишком торжественно.
Скажем проще: жизнь была разная.
Но всё-таки — с улыбкой.
Из книги Виктора Иоффе «Судьба — с улыбкой».
Если вам близки живые истории о детстве, Феодосии, памяти, семье и самой жизни — больше материалов о книге, новые публикации и отрывки можно читать здесь:
ВК: https://vk.com/viktor_ioffe_book
Telegram: https://t.me/Victor_Ioffe
Макс: https://max.ru/join/QlP7SlJXkXh5k05RZGIqZ65TvZOHwUkG_pPqdYksmTY