СТРЕЛА ПОД ЛОПАТКОЙ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Светлые глаза
Татьяна Черных не любила зиму. Не потому, что холодно — она родилась в декабре и к морозу привыкла. Не потому, что темно — в больнице всегда горел свет. А потому, что зимой в кардиологию поступало больше пациентов: давление скакало, сосуды сужались, старики падали в гололёд, ломали шейки бедра, а потом лёжа получали тромбы, и её отделение работало на пределе.
В то утро она заступила на смену в восемь. Снега за ночь навалило по колено — март выдался злым, с метелями и оттепелями, которые сменялись морозом. Она шла по коридору, держа в руках стопку историй болезней, и думала о том, что не выспалась опять. Мать кашляла всю ночь, Варя проснулась в три и хотела к маме, Егор во сне пинал ногами стенку.
Она не заметила мужчину, который вышел из боковой двери.
Они столкнулись плечами. Бумаги веером разлетелись по линолеуму.
— Простите, я не… — начала она и подняла глаза.
Он стоял перед ней, высокий, худой, в тёмно-синей форме молодого специалиста. Тёмные волосы падали на лоб, на скулах — тень небритой щетины. Лет двадцати восьми, может быть, двадцати девяти. Обычное лицо: прямой нос, тонкие губы, внимательный взгляд.
Но глаза были необычные. Светлые. Очень светлые, почти прозрачные, с какими-то белыми искрами в глубине, как лёд на утреннем солнце. И этот взгляд — не растерянный, не виноватый, а странно-спокойный, узнающий. Будто он ждал её здесь всё утро. Будто она опоздала на встречу, о которой никто не договаривался.
— Я помогу, — сказал он негромко. Голос низкий, чуть хрипловатый, с паузами между словами — как у человека, который привык взвешивать каждое.
Он нагнулся, начал собирать бумаги. Их пальцы встретились на одной папке. Он не отдёрнул руку — просто замер, глядя на её пальцы, потом поднял глаза. Татьяна отдёрнула ладонь первой.
— Спасибо, — сказала она официально. — Я сама.
Она поднялась, отряхнула истории, прижала их к груди.
— Я Сергей, — сказал он, выпрямляясь. — Сергей Ермаков. Анестезиолог. Меня на этой неделе перевели из первой городской.
— Татьяна Васильевна Черных. Кардиолог.
— Я знаю, — ответил он слишком быстро, понял, что сказал лишнее, и добавил: — Мне коллеги рассказали. Хороший врач.
— Спасибо. Добро пожаловать.
Она пошла по коридору и чувствовала его взгляд на своей спине. Там, между лопатками, где у неё с детства было родимое пятно — круглое, бледно-коричневое, чуть выпуклое, — начало покалывать. Как будто кто-то невидимой иглой касался кожи. Она машинально потёрла плечо через халат.
«Ерунда, — подумала она. — Нервы».
Днём её вызвали к пациенту — мужчина шестьдесят двух лет, нестабильная стенокардия, одышка в покое. Когда она вошла в палату, у койки уже сидел Сергей. Он слушал лёгкие пациента, наклонив голову, и говорил тихо, почти воркуя:
— Дышите глубже, Иван Степанович. Вот так. И задержите. Сердце стучит, не бойтесь, оно у вас крепкое, просто устало. Мы ему поможем.
Старик кивнул, выдохнул, и на глазах у него выступили слёзы. Не от боли, от нежности. Так плачут дети и старики, когда их жалеют по-настоящему.
Татьяна стояла в дверях, смотрела. У Сергея были длинные пальцы, сухие, тёплые. Без колец. Он водил ими по груди пациента не нажимая, только чувствуя пульс, и в этом жесте было что-то древнее — не медицинское, не профессиональное. Какая-то звериная бережность.
— Татьяна Васильевна, — он поднял голову и встретился с ней взглядом. — Давление сто на семьдесят, пульс девяносто с аритмией. Я думаю, нужна коррекция.
— Сделаем, — кивнула она. — После осмотра.
Они работали молча: он следил за мониторами, она разговаривала с пациентом, заполняла историю, объясняла анализы. Их руки не касались, они стояли по разные стороны койки, но воздух между ними, казалось, звенел. Как натянутая тетива.
После обхода он догнал её в коридоре.
— Татьяна Васильевна, можно вас спросить?
— Спрашивайте.
Он помялся, потёр переносицу, потом выдохнул:
— У вас на правой лопатке есть родимое пятно? Круглое, бледное?
Татьяна замерла.
— Откуда вы знаете?
— Не знаю, — сказал он честно. — Я его увидел. Во сне. Несколько раз. И там, во сне, в это пятно попадала стрела. — Он неловко усмехнулся. — Глупая история, правда?
Она смотрела на него, чувствуя, как холодеют пальцы. Никто в жизни не спрашивал её про родинку на лопатке. Даже мать забыла, что она есть. Даже бывший муж, с которым прожила пять лет, ни разу не заметил. А этот чужой человек, с прозрачными глазами, увидел во сне то, чего не мог знать.
— Правда, — тихо сказала она. — Глупая.
И быстро пошла к себе.
За её спиной покалывание усилилось. Ей казалось, что он смотрит — не на спину, нет. Туда, под лопатку. Туда, где тысячу лет назад вошла стрела.
СОН ПЕРВЫЙ
Татьяне приснился лес. Не тот ухоженный парк, где она гуляла с детьми, — дремучая чаща, где сосны в три обхвата уходили в небо, смыкаясь кронами. Снег скрипел под ногами, пахло хвоей и дымом. Она шла к дому — рубленой избе с низкой дверью и окнами с четырьмя створками.
На крыльце стоял мужчина. Ему было около сорока — крепкий, широкий в плечах, с русой бородой, тронутой первой сединой, и глубокими морщинами у глаз — следами ветра и бессонных ночей. На нём была медвежья шкура на плечах, на поясе — нож в деревянных ножнах, за спиной — лук, ясеневый, тугой. Глаза у него были светлые, как утренний лёд.
— Ты кто? — спросила она чужим, молодым голосом.
— Хозяин, — ответил он, глядя на неё без удивления. — А ты?
— Заблудилась.
— Здесь не заблудишься. Тебя тропа сама привела.
Он отступил, пропуская её в дом. Она вошла.
В избе было тепло. Разлапистая печь занимала половину избы — глинобитная, с лежанкой, на которой можно было спать впятером. На стенах висели шкуры: медвежьи, волчьи, оленьи. Пахло дымом, можжевельником и хлебом.
— Кто ты? — спросила она снова.
Он подкинул дров в печь, сел на лавку, похлопал рядом.
— Сергей. Охотник. Живу один седьмую зиму.
— А где твои?
— Жена умерла, дети не прижились. Один, как пень.
Она села рядом, сама не зная зачем. Положила руки на колени, скрестила пальцы. Он смотрел на её руки — тонкие, в цыпках, красные от холода.
— Тоже одна?
— Одна, — кивнула она. — Отец на промысле убит, мать сгорела. Изба осталась, да толку. Зимой одной не выжить.
Он молчал долго. Потом протянул руку, коснулся её подбородка, поднял её лицо к свету.
— Поживи у меня. До весны. А там посмотрим.
— Я никому не нужна, — сказала она горько.
— А мне нужна, — ответил он просто.
И она поверила.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Молчание
Две недели Татьяна избегала Сергея. Не демонстративно — она не хлопала дверьми и не меняла маршрут обхода, — просто стала холоднее, официальнее. «Здравствуйте», «до свидания», «посмотрите историю». Ни одного лишнего взгляда.
Он не навязывался. Тоже здоровался, тоже отводил глаза. Но когда они оказывались в одном помещении, воздух между ними дрожал. Медсёстры начали перешёптываться. Галина Ивановна, старшая медсестра, женщина лет шестидесяти с басом и тяжёлыми руками, сказала однажды Татьяне:
— Чего ты на парня косишься? Он хороший специалист. И смотрит на тебя как на икону.
— Галина Ивановна, мне некогда романы крутить. У меня дети, работа, мать больная.
— У всех дети и мать. А романы сами приходят, ты их не зови.
Татьяна отмахнулась, но слова запомнила.
В пятницу она задержалась после смены. Отделение опустело, пациенты утихли, медсёстры закончили вечерние процедуры и разошлись по домам. Татьяна сидела в ординаторской, дописывала эпикриз, когда дверь открылась.
Сергей стоял на пороге с двумя кружками. Шёл пар, пахло ромашкой.
— Я знаю, что вы не пьёте кофе на ночь, — сказал он. — Сердце колотится. Это травяной чай. Я сам заварил.
— Откуда вы знаете про мои привычки?
— Наблюдаю.
Он поставил кружку перед ней, сел напротив, отпил из своей. Она взяла кружку, согрела ладони, но не пила.
— Сергей, ваша смена кончилась четыре часа назад. Зачем вы здесь?
— Не мог уйти, — просто сказал он. — Знал, что вы ещё здесь. Сидел внизу, в буфете, пил компот, ждал.
— Ждали чего?
— Случая задать вам один вопрос.
— Задавайте.
Он поставил кружку, подался вперёд, сцепил пальцы. Светлые глаза его в полутьме ординаторской светились — не фантастически, а по-живому, с влажным блеском.
— Татьяна Васильевна, вам когда-нибудь снился мужчина с русыми волосами и сединой в бороде? Охотник. Изба в лесу, печка, шкуры на стенах?
Она молчала так долго, что он уже начал извиняться, но она перебила:
— Снился. На прошлой неделе. Он сидел у печи и сказал, что я ему нужна.
Сергей закрыл глаза. По лицу его прошла судорога, как будто он сдерживал крик.
— А вы не спросили, как его зовут? — спросил он шёпотом.
— Сергей, — ответила она.
Они сидели друг напротив друга, в пустой больнице, за окнами валил снег, и мир сузился до размеров этой комнаты, этих двух кружек.
— Это я, — сказал Сергей. — Тот человек. Не знаю, как это объяснить. Не знаю, почему вы снитесь мне каждую ночь. Но я узнал вас сразу, в коридоре, когда вы рассыпали бумаги. Я искал вас так долго, что забыл, как выглядит моя жизнь без этого поиска.
Татьяна медленно, очень медленно, поставила кружку на стол. Взялась за край столешницы, чтобы пальцы не дрожали.
— Сергей, ты женат. У тебя сын. Ты не можешь мне этого говорить.
— Могу, — упрямо ответил он. — Я не прошу тебя ни о чём. Я просто говорю правду.
— Правда не делает нас свободными.
— Нет, — согласился он. — Но хотя бы живыми.
Она встала, взяла сумку, надела пальто. У двери обернулась.
— То, что мы видим во сне, может быть игрой усталого мозга. Не надо придумывать чудес там, где есть только одиночество.
— А если не только?
Она не ответила. Вышла.
Всю дорогу домой в троллейбусе она сжимала ручку сумки и чувствовала, как покалывает под правой лопаткой. А ночью, когда дети уснули, она встала, подошла к зеркалу в прихожей, задрала футболку и долго смотрела на родимое пятно. Круглое, бледное. Как след от стрелы.
«Глупости, — сказала она себе. — Всё глупости».
Но спать не пошла. Стояла у окна, смотрела на снег, падающий на детскую горку во дворе, и ждала утра.
СОН ВТОРОЙ
Ему приснилась их первая ночь в той избе.
Она сидела на лавке, обхватив колени руками, и смотрела, как он возится у печи. Он подбросил дров, поправил заслонку, повесил котелок с водой. Движения у него были неторопливые, хозяйские. На руках — старые шрамы, следы когтей и лезвий.
— Ты не боишься меня? — спросил он, не оборачиваясь.
— А чего бояться?
— Мужики в лесу всякое делают с одинокими бабами.
Она усмехнулась, показала небольшой нож за поясом.
— А я резать умею. Отец учил.
Он повернулся, посмотрел на неё с уважением.
— Молодец.
— Благодарю, — ответила она, и впервые за долгое время улыбнулась не горько, а по-настоящему.
Он подошёл, сел рядом, протянул руку к её лицу. Она не отшатнулась. Он провёл пальцем по её скуле, по щеке, по губе.
— Красивая ты, — сказал он тихо. — И молодая. Моей бы дочкой быть.
— А ты старый, что ли?
— Сорок пять, — ответил он, и в его голосе не было жалобы, только констатация.
— Сорок пять, — она покачала головой. — Мой отец старше был, когда меня родил. Ты не старый. Ты просто уставший.
Он не ответил. Положил руку ей на плечо, притянул к себе. Она уткнулась в его грудь, услышала, как бьётся сердце — ровно, сильно.
— Останешься? — спросил он в темноту.
— Останусь.
— Насовсем?
— Насовсем.
И они замолчали. В избе гудела печь, за стеной шумел лес, а они сидели, прижавшись друг к другу, как два дерева, которые проросли корнями в одну землю.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Воскресенье
В воскресенье Татьяна повела детей в парк. Снег выпал за ночь свежий, пушистый, ветра не было, и Варя затеяла лепить снеговика. Егор, как старший, командовал: «Варя, неси морковку, Варя, неси угольки». Варя носилась, падала, вставала и снова падала, розовый пуховик сливался со снегом, только светлые кудряшки торчали в разные стороны.
Татьяна сидела на лавочке, пила кофе из термоса, и вдруг увидела его.
Сергей шёл по аллее один. Руки в карманах чёрного пуховика, без шапки, волосы мокрые от тающего снега. Он не знал, что она здесь. Замер на полпути, хотел, видимо, развернуться, но Варя его заметила.
— Дядя! — закричала она, подбегая к нему. — Дядя, вы к нам?
Сергей присел на корточки, оказался с ней на одном уровне.
— А ты, наверное, Варвара?
— Варя! — поправила она. — Вы лепить умеете?
— Снеговиков?
— Ну да! Егор лепит плохо, у него снег рассыпается.
Сергей посмотрел на Татьяну. Она не кивнула и не покачала головой. Просто смотрела, как он, взрослый мужчина, анестезиолог, сидит на корточках среди сугробов и внимательно слушает трёхлетнюю девочку.
— Показывай, — сказал он Варе. — Где у вас тут снег для кома?
Варя схватила его за руку и потащила к снеговику.
Потом они лепили вчетвером. Егор, поначалу насупленный, через десять минут уже подавал Сергею снежные шары и серьёзно обсуждал, из чего лучше сделать глаза: «Из угольков, дядя Серёжа, камушки не живые». Варя примеряла снеговику ведро вместо шляпы. Сергей поправлял, утрамбовывал, смеялся тихо, одними глазами.
Татьяна стояла в стороне и чувствовала, как внутри неё что-то тает. Стена, которую она строила тридцать два года.
— У вас есть дети? — спросил вдруг Егор у Сергея.
Сергей замер на секунду, потом ответил:
— Есть. Мальчик. Павел. Ему два года.
— А почему он не с вами?
Сергей поднял глаза на Татьяну, и в них была такая боль, что она не выдержала.
— Егор, не задавай личных вопросов!
— А что, нельзя? — удивился мальчик.
— Нельзя, — ответил за неё Сергей мягко. — Но ты хороший, что спросил. Павел с мамой. Я его навещаю. Он ещё маленький, не лепит снеговиков. Только ломает.
Варя засмеялась: «Ломает! Как я!»
Потом они пили чай из термоса. Дети прижались к Сергею с двух сторон, розовые от мороза, слушали, как он рассказывает про глупую собаку, которая живёт у них в подвале больницы. Татьяна смотрела на его руки — длинные пальцы, сжимающие стаканчик, — и думала: «Такие же руки были у того мужчины. В том сне».
После чая Сергей помог собрать детей, натянул Варе шапку, поправил Егору шарф. Татьяна молча смотрела.
— До свидания, — сказал он.
— До свидания, Сергей.
Дети помахали. Варя крикнула: «Приходи ещё!» Егор кивнул по-взрослому.
Они пошли домой. Татьяна оглянулась через сто метров — он всё ещё стоял на аллее, смотрел вслед, и снег падал на его непокрытые волосы.
СОН ТРЕТИЙ
Ей приснилась весна в той жизни. Снег сошёл, обнажив чёрную землю, на деревьях набухли почки, река взломала лёд и понесла ледяные глыбы вниз по течению. Она стояла на крыльце, положив руки на живот. Беременность была уже заметна — пятый месяц, не больше, но она уже чувствовала, как там, внутри, шевелится что-то живое.
Сергей вышел из леса с вязанкой дров, сбросил её у поленницы, подошёл к ней.
— Замёрзла?
— Нет. Тепло мне.
Он положил ладонь на её живот, почувствовал толчок, и лицо его изменилось — стало мягче, моложе.
— Боевой, — сказал он. — Ногами пинается.
— Как отец, — усмехнулась она. — Ты тоже пинаешься.
— Когда надо.
Он обнял её, положил подбородок на макушку, и они стояли так, глядя, как река ломает лёд.
— Сергей, — сказала она тихо.
— М?
— А ты не жалеешь?
— О чём?
— Что я пришла. Что теперь ты не один, а с бабой и скоро с ревуном.
Он отстранился, заглянул ей в глаза.
— Я двадцать лет молил богов о семье. Двадцать зим встречал один. Если б ты знала, сколько раз я просыпался и думал: вот сейчас рядом кто-то дышит. И никого. А теперь дышишь ты. И ещё один, внутри. Это ли не чудо?
Она заплакала — от счастья, от гормонов, от усталости. Он вытер её слёзы шершавыми пальцами, поцеловал в лоб.
— Рожай, Хельга. Рожай скорее. Я соскучился.
Она засмеялась сквозь слёзы:
— Ты даже не видел его!
— А я всё равно соскучился.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Выбор
Через месяц Влада узнала.
Не про Татьяну — про то, что Сергей не просто «живёт отдельно», а живёт чужой жизнью. Она приехала в его холостяцкую квартиру без звонка, увидела пустой холодильник, кучу книг по анестезиологии и длинный светлый волос на его куртке.
Волос был Татьянин. Сергей не знал, как он там оказался — может, в парке прилип к куртке, может, в больнице. Но Влада держала его между пальцев и смотрела на мужа так, будто видела впервые.
— Кто она?
— Никто.
— Волос не «никто», Сергей. Женщина. Блондинка. Рассказывай.
Он не стал врать. Сказал про Татьяну — не всё, но достаточно: что она врач, кардиолог, что он столько лет не хотел никого, а её — хочет.
— Ты хочешь её? — переспросила Влада ледяным голосом. — А Павел? Павел хочет папу каждый день. Я хочу мужа. Ты обещал.
— Я обещал. Но я не люблю тебя.
— А её — любишь?
Сергей молчал. Молчание было ответом.
Влада собрала вещи Павла, села в машину, уехала. На прощание сказала:
— У тебя неделя. Или ты возвращаешься к семье, или я подаю на развод и делаю всё, чтобы ты Павла видел раз в год. Подумай.
* *
Татьяна не знала об этом разговоре. Она жила своей жизнью: дежурства, дети, мать, сны. Но на работе заметила, что Сергей избегает её. Не смотрит в глаза, не подходит, на осмотры приходит с другим врачом.
Она поймала его в пятницу вечером, когда он выходил из больницы.
— Ермаков, стой.
Остановился.
— Что происходит?
— Ничего.
— Ты две недели на меня не смотришь. Я что-то сделала?
Он поднял глаза. Уставшие, красные — он плохо спал.
— Влада узнала. Поставила выбор. Семья или вы.
— И ты выбрал, — сказала Татьяна не вопросом — утверждением.
— Я выбрал сына. Он маленький, он не поймёт, если я уйду насовсем. Влада… она злая. Сделает так, что я его потеряю.
Татьяна кивнула. Спокойно, хотя внутри всё рушилось.
— Правильный выбор.
— Неправильный. Но другого у меня нет.
Они стояли на крыльце больницы. Вечер был холодный, снег скрипел под ногами. Фонари горели жёлтым, и казалось, что они — единственные люди в городе.
— Татьяна, — сказал он впервые без отчества.
Она вздрогнула.
— Я люблю тебя. Не ту, из сна. Тебя. Здесь. Сейчас. С твоими детьми, с твоей усталостью. Но я не могу…
— Не надо, — перебила она. — Всё правильно. Я бы тоже выбрала ребёнка.
Она повернулась и ушла. Не оглядываясь.
Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Потом сел на мокрую скамейку, закрыл лицо руками и сидел так долго, пока не замёрз.
СОН ЧЕТВЁРТЫЙ
Ему приснилось утро перед набегом.
Он проснулся от того, что Хельга ворочалась. Она лежала на боку, подтянув колени к животу — живот был уже большой, девятый месяц. Лицо бледное, на висках — бисеринки пота.
— Что с тобой? — спросил он, садясь.
— Схватки, — выдохнула она. — Схватки начались.
— Рано. Ещё две недели.
— А он не хочет ждать.
Сергей вскочил, начал натягивать порты. «Полезай на печь, я за знахаркой».
— Не уходи, — попросила она, схватив его за руку. — Ты нужен здесь.
— Я быстро.
— Сергей.
Она посмотрела на него так, что он замер.
— Если что случится, — сказала она медленно, — найди меня. В другой жизни. Где я буду молодая, а ты… ты будешь просто рядом. Хорошо?
— Не говори глупостей.
— Пообещай.
Она сжала его пальцы так сильно, что хрустнули кости.
— Я найду, — сказал он. — Клянусь.
Откуда-то с улицы донёсся крик. Не звериный — человеческий. Мужской, хриплый, с надрывом.
Они оба замерли.
— Набег, — сказал Сергей тихо. — Сиди здесь. Не выходи.
Он схватил свой лук, выбежал на крыльцо — и увидел всадников в рогатых шлемах, выезжающих из леса.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Стрела
В той жизни набег случился на рассвете.
Сергей выбежал на крыльцо, натянул тетиву, снял первого всадника с коня — стрела вошла под шлем, в шею. Второго — в живот. Третьего — в плечо. Но их было слишком много.
— Хельга, не выходи!
Она не послушалась. Вышла на крыльцо с луком, придерживая живот рукой. Встала рядом с ним, натянула тетиву, выдохнула.
Первую стрелу она пустила в горло врага — точно, чисто. Вторую — в глаз. Третью — в грудь, но тот всадник был в кольчуге, стрела не пробила.
Сергей заслонил её собой, ударил всадника топором плашмя, сбросил с коня. Откуда-то сбоку прилетела стрела — не в него, в неё.
Он услышал, как она всхлипнула.
Она упала на колени, роняя лук. Стрела торчала под правой лопаткой — глубоко, вошла в лёгкое, кровь хлынула по спине, пропитывая шерстяное платье.
Сергей подхватил её, прижал к себе.
— Нет. Нет, Хельга, нет!
— Ребёнок, — прошептала она. — Ребёнок жив. Я чувствую. Он шевелится.
— Дыши!
— Не дышится. — Она улыбнулась, и кровь пошла изо рта. — Найди меня. Обязательно найди.
— Найду. Клянусь.
— Ты плачешь? — она коснулась его щеки. — Не плачь. Я быстренько… Я там, где сосны… где окна…
Она не договорила.
Сергей сидел на снегу, держа её в руках, и смотрел, как краснеет белое вокруг. Кричал — но никто не слышал.
Потом он встал, положил её на крыльцо, накрыл медвежьей шкурой. Взял её лук — тот самый, ясеневый, который подарил ей на вторую зиму. Пошёл к всадникам.
Никто не знает, что было дальше. Утром нашли только мёртвых. Двенадцать чужих тел и одно своё — Сергей лежал рядом с Хельгой, обнимая её, и стрела торчала из его груди. Рядом с её сердцем.
Похоронили их в одной могиле, под старой сосной. Всё село плакало. А знахарка, которая так и не успела принять роды, сказала: «Они встретятся. Иначе не бывает».
* *
В настоящей жизни Татьяна не знала этих подробностей. Ей снилось только кровь на снегу и мужские руки, которые не отпускали.
Она проснулась в слезах, в три часа ночи, и долго сидела на кухне, глядя на замерзшее окно.
Через неделю ей позвонили из областной больницы.
— Татьяна Васильевна, у нас освободилось место заведующей кардиологическим отделением. Подумайте.
Она подумала два дня. Потом согласилась.
Ни Сергею, ни кому из коллег она ничего не сказала. Узнали уже постфактум, когда она подала заявление.
В последний день работы она зашла в ординаторскую собрать вещи: стетоскоп, запасные ручки, пару книг. На столе лежала сухая сосновая веточка — та самая, которую Сергей когда-то принёс и положил на подоконник. Она засохла, но не сломалась.
Татьяна взяла её, подержала в руках. Потом положила обратно.
Потому что уносить нечего.
СОН ПЯТЫЙ
В последнюю ночь в этом городе ей приснился Сергей — тот, из избы. Сорокалетний, с русыми волосами и сединой на висках. Он стоял у окна с четырьмя створками и гладил рукой оконную раму.
— Знал, что уйдёшь, — сказал он, не оборачиваясь.
— Ты знал ещё тогда?
— Я знал, что мы будем терять друг друга. Снова и снова. Пока не научимся ждать.
Она подошла, встала рядом. Посмотрела в окно — там, за стеклом, был не лес, а её город. Дома, фонари, снег.
— Ты веришь, что мы встретимся?
— Я уже встретил, — сказал он. — Два раза. Один — в лесу, второй — в больнице. Значит, встречу и третий.
— А если нет?
Он повернулся, взял её лицо в ладони. Пальцы у него были сухие, тёплые, с мозолями от тетивы.
— Моя стрела тебя никогда не теряла. Даже когда ты умирала, я знал, куда лететь. Иди. Рожай детей. Расти их. А я подожду.
— Я уже родила. Их двое.
— Значит, останутся. А мы… мы никуда не денемся.
Она хотела возразить, но он прижал палец к её губам.
— Спи, Хельга. Завтра дальняя дорога.
Она закрыла глаза и провалилась в темноту.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Дальняя дорога
Татьяна уехала в субботу утром.
Поезд отправлялся в девять, дети сидели на чемоданах, мать крестилась и вздыхала. Варя радовалась: «Мы едем на поезде!» Егор молчал, обняв свой рюкзак с игрушками, и смотрел на вокзальное окно.
Сергей на перрон не пришёл.
Татьяна знала, что не придёт. Они не прощались. В последний день работы он не появился в кардиологии — его вызвали на срочную операцию, или он сделал вид, что вызвали. Она не проверяла.
В поезде она села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу, смотрела на уходящий город. Снег падал на рельсы, на фонари, на крыши вокзала.
И вдруг она увидела.
В конце перрона, у последнего столба, стоял человек. В чёрном пуховике, без шапки, руки в карманах. Он не махал, не кричал. Просто стоял и смотрел.
Поезд тронулся.
Человек превратился в точку, потом в чёрточку, потом исчез.
А Татьяна всё смотрела в окно, пока снег не залепил стекло.
* *
Сергей остался на перроне, пока не ушёл последний вагон.
Потом сел в машину, завёл двигатель и долго сидел, глядя на лобовое стекло, которое затягивало белым.
Зазвонил телефон. Влада.
— Сергей, Павел спрашивает тебя. Ты приедешь сегодня?
— Да, — сказал он. — Приеду.
Он нажал «отбой», засунул телефон в карман, и поехал. К сыну. К жене. К жизни, которую он выбрал.
В зеркале заднего вида за ним тянулась пустая дорога, засыпанная снегом.
СОН ПОСЛЕДНИЙ
Той ночью им обоим приснилось одно и то же.
Они стояли на высокой сопке, укрытой снегом. Внизу шумела река, за рекой — лес, за лесом — горы, синие, с белыми вершинами. Ветер трепал светлые волосы Хельги и седые пряди Сергея.
— Мы опять расстались, — сказала она.
— Мы расстаёмся каждый раз, — ответил он. — Это наша судьба.
— А когда-нибудь мы останемся?
Он долго молчал, глядя на горы. Потом взял её за руку.
— Когда нам больше нечего будет терять. Когда дети вырастут, обязательства кончатся, и мы останемся только вдвоём. Тогда и останемся.
— А если не доживём?
Он улыбнулся, притянул её к себе.
— Какая разница? Мы уже однажды умерли. И живём до сих пор.
Она положила голову ему на плечо. Снег падал на них, но им не было холодно.
Потому что они давно научились ждать.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
#роман#пролюбовь#сны#сон#связьспрошлым#любовныеистории#надежда
ПОДПИШИСЬ на КАНАЛ, чтобы не пропустить новые ИСТОРИИ
Нажми на колокольчик вверху шапки профиля. Так мы всегда будем на связи!
ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ и
НЕ ЗАБУДЬТЕ про ЛАЙК
ЕСЛИ вам нравятся мои истории, то можно поблагодарить меня в строке донат! Донаты приходят сразу на карту автора!
Огромное спасибо тем, кто постоянно отсылает донаты! Это помогает мне двигаться дальше ❤️
Продолжение истории читайте через несколько дней!
Подписывайтесь на ЛитРес, там книги выходят полностью и с аудио версиями!
ПРОДОЛЖЕНИЕ 👇
Немного о моих песнях
Шедевры на стыке эпох!!!
Друзья, это редкий случай, когда ИИ заставляет плакать и танцевать одновременно. На всех стриминговых площадках мира вышли релизы двух уникальных артистов: Oksana Taiga, Leo Pixel.
Но главный сюрприз не в технологиях, а в содержании. Каждый из них (и женские, и мужские партии!) исполняет поэзию сразу трёх авторов: Оксаны Сибирь, Бориса Бек и Александра Сырова.
Никакого разделения на «чей стих». Только чистая творческая стихия.
🎶 Слова + звук = эмоция через край
Проект одним махом смешивает пять жанров, которые обычно не живут под одной обложкой:
🎻 Классика — строгие струнные, за которыми чувствуешь вечность.
🎭 Поп-опера — драматичные арии, где голос парит над оркестром.
🕯️ Романтик эра — чувственные фортепианные переливы, бархатные струнные и атмосфера старых бальных залов, переплавленная в современный саунд.
🌊 Дип-хаус — басы в пол, чтобы услышать ритм собственного сердца.
🍂 Инди-фолк — акустическая душа и шёпот ветра в миксах.
И всё это — пронизанное словом живых поэтов. Такого вы точно ещё не слышали!
🎧 Что выбрать?
Хотите переосмыслить классику? Идите к Oksana Taiga. Нужна драма поп-оперы? Включайте Leo. Мечтаете уйти в дип-хаус под умные стихи? Ставьте Oksana Taiga и Leo Pixel. Но правда в том, что у каждого из них есть всё перечисленное. Они просто по-разному чувствуют мир.
Где искать?
Apple Music, Spotify, Яндекс Музыка, VK Музыка — просто вбейте имя: Oksana Taiga, Leo Pixel music.
Важно: Никакой бездушной генерации. За каждым битом — живое слово. ИИ здесь — только голос, а душа — человеческая.
👉 Как вам такой жанровый коктейль? Что включите первым — дип-хаус или поп-оперу? Жду комментарии, давайте разбирать новинки вместе!
#новинкимузыки #OksanaTaiga #Leo #Pixel #дипхаус #попопера #индифолк #поэзия #чтопослушатьсегодня #дзен
Другие романы👇