Глава 1. Философия плинтуса
Я не помню, почему мы перестали делать детей. Отец, когда еще был жив, не уставал говорить мне, что если мы этого не будем делать, то это будут делать они — крысы. Их станет больше, и мыши проиграют. Демография, сынок, это та же баллистика, только вместо гектаров она накрывает поколения. Прости, отец. Кажется, мы проиграли.
Крысы объявили нам войну. Они всегда объявляют войну: за сыр, за хлеб, за мышеловки.
Впрочем, называть эту возню «войной» — значит льстить нашему биологическому виду. Это скорее бесконечная, утомительная коммунальная склока с применением зубов и когтей, переведенная в формат геополитического триллера. Наш Генштаб, заседающий в трухе за задней панелью итальянского холодильника, обожает термины вроде «стратегическое доминирование» или «оперативный простор». На практике «оперативный простор» представляет собой три квадратных дециметра липкого линолеума под кухонной плитой, а «стратегическая высота» — это окаменевший кусок бородинского хлеба, упавший туда еще при старом Холодильнике.
Мы защищаем этот сухарь с религиозным фанатизмом смертников. Третий батальон положил половину личного состава, пытаясь отбить его у крысиного авангарда. Самое смешное, что этот хлеб невозможно прокусить — о него ломаются резцы, он тверже, чем обещания политиков. Мы умираем за углеводный монолит, который не можем даже переварить. Если это не метафора всей мышиной истории, то я вообще ничего не смыслю в экзистенциализме.
Отец был героем другой эпохи. Эпохи Битвы за Нижний Ящик. Он любил толкать мотивирующие речи о видовой гордости и священном долге каждого грызуна. Его ораторский талант был поистине разрушителен. Собственно, он его и погубил. Во время одной из таких пламенных речей о грядущем освобождении Нижнего Ящика он так активно жестикулировал, что потерял равновесие и рухнул прямо в щедро намазанную Богами клеевую ловушку. Его последние слова были такими же вязкими и липкими, как его кончина. Он умирал долго, пафосно, приклеившись левой щекой к картонке с ароматом синтетического арахиса, и до последнего вздоха призывал нас плодиться.
Но мы перестали. Война — отвратительный афродизиак. Трудно заниматься продолжением рода, когда каждый шорох в вентиляции звучит как марш крысиных штурмовиков.
Крыса — это ведь не просто грызун-переросток. Это четырехсотграммовый сгусток эволюционной ненависти, мобильный мусороперерабатывающий завод с амбициями римского легионера. У них нет рефлексии, у них есть только логистика и аппетит. Когда крыса смотрит на тебя, она не видит врага. Она видит закуску, содержащую недостаточное количество калорий, чтобы ради нее напрягаться, но достаточное, чтобы убить из спортивного интереса. Их вторжение на нашу территорию было оформлено с изяществом бульдозера, въезжающего на муравейник. Они просто пришли, сгрызли нашу погранзаставу вместе с гипсокартоном и объявили это зоной своих жизненных интересов.
А Боги... Богам плевать.
Боги живут наверху. В стратосфере чистого, вымытого с хлоркой человеческого бытия. Прямо сейчас, пока я сижу в грязи, перевязывая прокушенную лапу куском украденной туалетной бумаги, потолок над моей головой вибрирует от звуков. Боги слушают Шопена. Ноктюрн ми-бемоль мажор. Они невероятно чувствительны к прекрасному. Они могут часами обсуждать оттенки вина и текстуру крафтовых сыров (о, эти сыры, за крошку которых мы здесь вырезаем друг другу глотки).
Люди не участвуют в нашей войне, они формируют её ландшафт. Для них мы — даже не проблема, мы — эстетический дефект. Досадная погрешность в их идеально спроектированном мире. Они расставляют ловушки с тем же равнодушным изяществом, с каким поправляют картину на стене. Они не испытывают к нам ненависти, когда травят нас розовыми, пахнущими ванилью гранулами мышьяка. Они просто наводят порядок. Это самое страшное в Богах: их жестокость не имеет эмоционального окраса. Она бюрократична.
Мы заливаем кровью фанеру, мышиные матери оплакивают сыновей, крысиные полководцы планируют танковые клинья из панцирей мертвых жуков, а наверху Бог в кашемировых носках делает глоток мерло и задумчиво говорит Богине: «Дорогая, кажется, под полом опять кто-то скребется. Нужно вызвать дератизатора».
Завтра мы пойдем в контрнаступление на вентиляционную шахту. Генерал обещал выдать ударному отряду двойную пайку — по целой семечке на брата. Я смотрю на свой надраенный до блеска осколок бритвенного лезвия, примотанный к зубочистке, слушаю Шопена, просачивающегося сквозь паркет, и понимаю: если этот мир и был задуман каким-то садовником, то он явно забыл принять свои таблетки перед тем, как взяться за лейку.
Глава 2. Эпоха Великого Перемирия
Сейчас, когда каждый поход за заплесневелой макарониной превращается в спецоперацию с риском для жизни, в это трудно поверить, но так было не всегда. Наша видовая ксенофобия не является врожденной, она приобретена в процессе дележки жилплощади. Было время, когда мышь и крыса могли пить из одной лужицы конденсата под трубой холодного водоснабжения, обмениваясь сдержанными кивками.
Мы называем это время Эпохой Великого Перемирия. Историки (те из нас, кто умеет читать надписи на упаковках из-под хлопьев) предпочитают термин «Антигигиеническая коалиция».
Союз между нами был заключен не от большой любви к ближнему, а от большой, всеобъемлющей, парализующей паники. В тот год Боги наверху решили, что их жизненное пространство недостаточно стерильно. Они инициировали Великую Зачистку.
Люди вообще мыслят категориями глянцевых журналов. Их не пугает наша численность или наша идеология — их оскорбляет наше несоответствие их цветовой гамме. Поэтому они вызвали жреца санитарного фашизма — человека в белом полиэтиленовом скафандре, с баллонами за спиной и лицом, выражающим такую глубокую экзистенциальную скуку, будто он пришел не убивать тысячи живых существ, а монотонно разливать жидкую кашу по котелкам на полевой кухне.
Он принес с собой туман. Это был не тот серый, поэтичный туман, в котором ежики ищут лошадок. Это был тяжелый, стелющийся по полу газ с издевательски приятным ароматом «Альпийских лугов». Геноцид с запахом лаванды и весенней свежести. Боги убивали нас так, чтобы им самим было приятно дышать.
В те дни мы бежали вниз, в самые темные, влажные и забытые Богами катакомбы фундамента, куда не доставал шланг экстерминатора. В этих братских могилах для живых стирались любые социальные и видовые барьеры.
Я помню, как мы сидели в бетонной трещине: я, мой отец и огромный крысиный десятник, чья морда напоминала карту боевых действий. Газ медленно просачивался сквозь щели, и мы дышали через раз, прижимаясь друг к другу. Крысиный десятник — безжалостный убийца, на чьем счету было больше мышиных жизней, чем калорий в куске сала, — оторвал кусок фольги от конфеты и заботливо прикрыл им дрожащего мышиного детеныша. В тот момент мы не были крысами и мышами. Мы были просто теплыми кусками мяса, объединенными страхом перед холодным, химическим совершенством человеческого мира.
Это было почти духовно. В темноте, под аккомпанемент шипящих газовых баллонов и приглушенные разговоры людей о том, куда они поедут в отпуск на майские, мы достигли просветления. Мы поняли, что делить нам нечего. Что сыр вторичен, а жизнь — первична. Мы были готовы создать новую цивилизацию, основанную на братстве, взаимовыручке и совместном саботаже электропроводки.
Но Великое Перемирие имело один существенный недостаток. Оно держалось исключительно на внешнем давлении.
Через три дня Боги решили, что эстетический дефект устранен. Человек в скафандре ушел, забрав свои баллоны. Вентиляция вытянула остатки «Альпийских лугов», и воздух снова наполнился привычным ароматом пыли, старого паркета и свободы.
Мы выползли из укрытий. Щурясь от света, мышь и крыса смотрели друг на друга новыми глазами. Глазами союзников, прошедших через ад. Отец собирался толкнуть историческую речь о начале новой эры...
И тут сверху, прямо между ним и крысиным десятником, упал идеально прожаренный, обсыпанный крупной гималайской солью орешек кешью. Кто-то из Богов обронил его во время просмотра вечернего ток-шоу.
Тишина повисла в воздухе, густая и тяжелая. Духовность испарилась за миллисекунду. Эволюция взяла свое.
Крысиный десятник, который еще вчера укрывал мышиного ребенка фольгой, не издав ни звука, метнулся вперед. Мой отец даже не успел закончить вводную конструкцию про «наше светлое будущее», как крысиные челюсти сомкнулись на его хвосте, отбрасывая его в сторону, как бракованный инвентарь. Кешью был захвачен. Коалиция распалась, не успев даже сформировать правительство в изгнании.
Мир, как оказалось, это просто временный дефицит калорий. Как только кормовая база восстановилась, вернулась и война. Но теперь она стала злее. Мы убивали друг друга уже не просто за еду, мы убивали за стыд. Нам было стыдно за ту слабость в катакомбах, за то короткое, противоестественное милосердие.
Именно поэтому завтра я возьму свое самодельное копье из зубочистки и пойду штурмовать вентиляцию. Потому что убить крысу — это легко. А вот простить ей то, что мы когда-то были братьями, — физически невозможно.
Глава 3. Нейтральная полоса
Операция «Ржавый водопой» потерпела стратегическое фиаско еще на стадии логистики. План нашего Генштаба был амбициозен и коварен, как лабиринт мышеловки: мы должны были проникнуть в нейтральную зону под кухонной раковиной и с помощью надгрызенного пластикового хомута перенаправить каплю токсичной, рыжей ржавчины прямо в главный резервуар крысиного конденсата. Химическое оружие в миниатюре.
Я шел в авангарде, сжимая в лапах свое верное копье-зубочистку, когда ландшафт внезапно изменился. Люди, эти великие архитекторы нашего отчаяния, провели незапланированную перестановку. Там, где раньше пролегал безопасный маршрут по пыльному плинтусу, теперь зияла ослепительно желтая картонка.
Я понял, что это, ровно за секунду до того, как моя левая задняя лапа коснулась поверхности. В нос ударил приторный, химический запах синтетического арахиса — спонсор моих худших детских кошмаров.
Клей.
Мой отец умер на такой же. Ирония судьбы — это когда ты всю жизнь готовишься погибнуть смертью храбрых на баррикадах из хлебных крошек, а в итоге повторяешь предсмертные судороги собственного бати с пугающей детальной точностью.
Я дернулся, попытался вырваться и предсказуемо увяз еще глубже, намертво приклеившись хвостом и правым боком. Поверхность держала меня с нежностью и хваткой сработавшего капкана. Я закрыл глаза, приготовившись к долгому, унизительному переходу в мышиную Вальгаллу, где, как известно, сыр никогда не покрывается плесенью.
И тут сверху, прямо из вентиляционной решетки, с глухим стуком рухнуло нечто тяжелое. Картонка содрогнулась.
Я открыл глаза. В двух сантиметрах от моего носа, яростно матерясь на ультразвуке, барахтался враг. Крыса.
Но это был не один из тех тяжеловооруженных, покрытых шрамами и блохами штурмовиков, с которыми мы привыкли воевать. Это была самка. В ней отсутствовала казарменная монументальность; она была стройной, гибкой, с острой, почти интеллигентной мордочкой. Если бы не факт, что ее вид методично уничтожал мой, я бы назвал ее красивой.
Прямо сейчас, впрочем, эта красота была щедро измазана полимерным клеем. Она рухнула прямо в центр ловушки и увязла всеми четырьмя лапами.
— Какого дьявола ты уставился, недомерок? — прошипела она, заметив мое присутствие. Ее глаза, черные и блестящие, сузились. — Я убью тебя. Я перегрызу тебе глотку, как только освобожусь.
— Встань в очередь, — меланхолично отозвался я, стараясь не шевелить приклеенной щекой. — Сначала меня убьет этот липкий картон, а уже потом ты сможешь поглумиться над трупом. Если, конечно, сама не сдохнешь здесь от обезвоживания.
Она замерла, тяжело дыша. До нее начал доходить масштаб нашей общей катастрофы. Ловушки Богов не делали различий между нашими видами. Для желтой картонки мы оба были просто кусками мяса, прилипшими к смерти.
— Мы умрем здесь, да? — ее голос потерял всю боевую спесь, сорвавшись на испуганный шепот.
— Мой отец говорил, что это не так больно, как кажется, — соврал я. — Просто засыпаешь. И пахнет арахисом.
Она посмотрела на меня. В ее глазах было столько голой обреченности, что моя видовая пропаганда дала трещину.
— Слушай меня внимательно, мышь, — вдруг сказала она. — Поодиночке мы отсюда не вырвемся. Нам нужен противовес. Мне нужно за что-то ухватиться, чтобы вырвать лапы. И тебе тоже.
— Ты предлагаешь...
— Я предлагаю сцепиться, — отрезала она. — Я хватаю тебя, ты хватаешь меня. Мы упираемся и рвем в разные стороны, пока либо не оторвемся от картонки, либо не порвемся пополам. Выбирай: сдохнуть здесь по уставу или попытаться выжить в объятиях врага.
Это было безумие. Прямое предательство всего, чему меня учили. Но жить хотелось сильнее, чем быть героем.
Я потянулся к ней свободными передними лапами, превозмогая боль от натянувшейся кожи. Она сделала то же самое. Наши пальцы сплелись. От нее пахло сыростью, пылью и чем-то неуловимо живым, теплым. Никакой ненависти. Только бешено колотящееся сердце под серой шерстью.
— На счет три, — выдохнула она прямо мне в нос. — Раз. Два. Три!
Мы рванули. Это была слепая, разрывающая суставы агония. Клей сопротивлялся, растягиваясь в отвратительные желтые нити. Мы рычали, впиваясь когтями друг в друга, не для того, чтобы убить, а для того, чтобы спасти. Я чувствовал, как с моего бока слезает шерсть вместе с кожей.
С громким, тошнотворным звуком рвущейся ткани мы отлетели в разные стороны, скатившись с проклятой картонки прямо на холодный кафель под раковиной.
Мы лежали в темноте, тяжело дыша, лысеющие, истекающие кровью и измазанные клеем. Два солдата враждующих армий, совершившие акт самого страшного предательства — мы подарили друг другу жизнь.
— Как тебя зовут, недомерок? — спросила она через минуту, слизывая кровь с ободранной лапы.
— Рорк, — хрипло ответил я.
— А я Ирма.
Она поднялась, отряхнулась, поморщившись от боли, и посмотрела на меня сверху вниз. Но в этом взгляде больше не было превосходства хищника. В нем зародилось нечто гораздо более опасное для нашего привычного мироустройства. В нем зародилось любопытство.
— Не попадайся мне на глаза в бою, Рорк, — тихо сказала она, развернулась и растворилась в тенях за мусорным ведром.
Я остался лежать на кафеле. Операция «Ржавый водопой» была провалена, но впервые за всю историю этой бессмысленной войны мне было абсолютно наплевать на приказы Генштаба.
Глава 4. Диалоги в темноте
Моя проплешина на правом боку, где клей вырвал шерсть вместе с наивностью, стала предметом зависти всего взвода. В Генштабе решили, что я пережил прямое столкновение с химическим оружием крыс. Меня даже хотели представить к награде — внеочередному доступу к огрызку карандаша для заточки резцов. Я не стал разочаровывать командование тем фактом, что моя «боевая травма» — это следствие страстных, хотя и вынужденных, объятий с врагом.
Спустя три дня после инцидента на картонке мои лапы сами понесли меня к вентиляционной шахте за гостевым санузлом. Это была тихая гавань нашего плинтусового мира — абсолютно бесполезная в тактическом плане территория, пропахшая хлоркой и освежителем воздуха «Морской бриз». Идеальное место для государственной измены.
Я пришел туда с куском украденной крекеровой крошки, чувствуя себя идиотом с букетом на первом свидании, которое с вероятностью в 90% закончится каннибализмом.
Она уже была там. Сидела в тени чугунной трубы, грациозно свесив хвост в бездну.
— Я думала, мышиный Генштаб расстрелял тебя за дезертирство, Рорк, — произнесла Ирма вместо приветствия. Из темноты блеснули ее черные глаза-бусины.
— Наш Генштаб слишком занят инвентаризацией пыли, чтобы замечать такие мелочи, — парировал я, пододвигая к ней крекер. — Держи. Углеводный аванс в счет будущих мирных переговоров.
Ирма усмехнулась — звук, похожий на сухое шуршание газеты, — и бросила мне в ответ нечто темно-коричневое, пахнущее рыбной мукой и животными жирами.
— Премиальный кошачий корм, — пояснила она, пока я недоверчиво обнюхивал гранулу. — Украден прямо из-под носа у пушистого Левиафана на кухне. Если уж становиться предателем родины, то хотя бы на сытый желудок.
Мы сидели в полуметре друг от друга, разделенные веками видовой ненависти, и ели. В тишине вентиляционной шахты чавканье звучало как барабанный бой.
Это стало нашей рутиной. Наш личный, экзистенциальный тайм-аут посреди бойни. Мы встречались в «Морском бризе» раз в два дня, и наш вербальный пинг-понг быстро перерос из нервного обмена колкостями в полноценную окопную исповедь.
Мы высмеивали своих полководцев с упоением обреченных смертников.
— Ты не понимаешь, — говорил я, пережевывая кошачий деликатес. — У нашего главнокомандующего мозг размером с бисеринку, но эго — как у сытого кота. Вчера он выпустил директиву номер 42: «О недопустимости использования крысиного помета в качестве фортификационных сооружений по эстетическим соображениям». Мы проигрываем войну, нас жрут живьем, а он переживает за дизайн окопов!
Ирма тихо смеялась, закрывая мордочку лапками.
— Ваши хотя бы умеют писать директивы. Наш военный совет — это сборище перекормленных бугаев, страдающих ожирением и манией величия. Они не оперируют понятиями стратегии. Для них вся геополитика сводится к термину «пищевое доминирование». Знаешь, как мой дядя получил звание генерала западного фланга?
— Выиграл битву за мусорное ведро?
— Нет. Бог случайно наступил ему на хвост, тот распух в три раза, и остальные решили, что дядя эволюционировал. У нас власть принадлежит тем, кто визуально занимает больше места в пространстве.
Эти разговоры ломали мою картину мира с хрустом пересыхающего гипса. Моя видовая пропаганда годами вдалбливала мне в голову, что крысы — это безмозглые машины для убийства, демоны из преисподней канализации. А сейчас один из этих демонов сидел передо мной, деликатно вычищая усы от крошек, и жаловался на бюрократический идиотизм своего руководства с интонациями уставшего бухгалтера.
Она рассказала мне их версию причин конфликта. Оказывается, крысам был абсолютно не нужен наш сухарь за холодильником. Их Генштаб просто хотел создать «буферную зону», потому что с востока, со стороны лоджии, начали проявлять активность уличные голуби — пернатые отморозки, не знающие ни жалости, ни санитарных норм. Вся наша кровавая война была просто ошибкой навигации и паранойей двух кучек шерсти, запертых в замкнутом пространстве.
А над нами продолжали жить Боги.
Во время одной из наших встреч мы услышали их голоса прямо над решеткой вентиляции. Богиня плакала. Бог кричал что-то о «невыносимой токсичности в отношениях» и требовал «разделить личные границы».
Мы замерли, прислушиваясь к этому громоподобному скандалу гигантов.
— Из-за чего они воюют? — шепотом спросила Ирма, прижав уши к затылку. — Они не поделили еду? У них же полный холодильник сыра.
— Мой отец считал, что когда у существа слишком много еды, его мозг начинает вырабатывать искусственные проблемы, чтобы не сойти с ума от комфорта, — философски заметил я. — Они воюют не за территорию. Они воюют за какие-то «границы». Видимо, это невидимые линии в воздухе, которые им жизненно важно не пересекать.
— Какие же они идиоты, — Ирма покачала головой.
В этот момент я понял, что смотрю на нее не как на крысу. Исчезли размеры, форма ушей, длина хвоста. В этой пропахшей освежителем воздуха трубе, под аккомпанемент истерики всемогущих, но бесконечно глупых Богов, она была единственным нормальным существом. Единственным собеседником в мире, окончательно сошедшем с ума.
Я вдруг осознал, что жду этих встреч больше, чем конца войны. Что мне важнее услышать ее сухой смех, чем получить двойную пайку от генерала-идиота.
Моя передняя лапа сама потянулась и легла поверх ее когтей. Ирма вздрогнула, но не отстранилась. Мы сидели в темноте, двое предателей своих видов, связанные вместе уже не клеем, а чем-то гораздо более крепким и опасным.
Мы сидели и молчали, не подозревая, что мышиный Генштаб в этот самый момент уже ставил печать на документе под названием «Окончательное решение крысиного вопроса».
***
***
Глава 5. Эскалация
Наш Генштаб превзошел сам себя. Оказалось, что пока мы, рядовые, гнили в окопах из спрессованной пыли, умники из штаба занимались разборкой божественных технологий по винтикам.
Главнокомандующий — тучный мышь с седой мордой и манией величия, достойной хозяйского кота, — собрал ударный авангард за холодильником. На куске вырванного из блокнота листа, измазанного кетчупом, красовалась схема. Это был чертеж классической деревянной мышеловки с металлической рамкой. Оружие Судного Дня на пружинной тяге.
— Мы научились взламывать их систему, — вещал Главнокомандующий тоном фокусника, доставшего кролика из шляпы. — Инженерный батальон выяснил, что если зафиксировать спусковой крючок кусочком сухого клея, механизм не сработает на наш вес. Но стоит на него наступить тяжелой, откормленной крысе...
Он сделал театральную паузу. Кто-то в задних рядах восхищенно пискнул.
План был дьявольски бюрократичен в своей жестокости: операция «Окончательное решение крысиного вопроса». Мы должны были заманить ударную бригаду Западного фланга на минное поле из шести взведенных гильотин под кухонной плитой. Приманкой служил кусок настоящей Гауды, ради добычи которого погибло три элитных разведчика. Запах стоял такой, что у меня свело желудок, но тошнило меня не от голода.
Западный фланг. Бригада того самого дяди, на которого наступил Бог. Бригада, к которой была приписана Ирма.
Мой экзистенциальный кризис окончательно приобрел форму капкана. Система предлагала мне заполнить бланк с двумя вариантами ответа: остаться верным присяге и стать соучастником массовой бойни, либо спасти врага и получить статус предателя родины с последующей немедленной утилизацией. Третьего варианта, предполагающего мирные переговоры и совместное поедание Гауды под Шопена, в этом бланке не было.
В ту ночь пространство под кухонной плитой напоминало арену, усыпанный крошками и засохшим жиром. Наш отряд сидел в засаде за газовой трубой. Воздух был густым, липким от напряжения и аромата элитного сыра. Шесть деревянных плах с натянутыми до предела стальными дугами ждали своих жертв. Заряженная кинетическая энергия человеческой ненависти, поставленная на службу мышиному террору.
И они пришли.
Сначала раздался шорох, затем тяжелое, уверенное дыхание. Крысиный авангард двигался клином. Я вглядывался в темноту, пока глаза не начало резать. В центре строя шел огромный, заплывший жиром дядя-генерал. А чуть правее, обходя засохшую лужу от супа, скользила знакомая гибкая тень. Ирма.
Они приближались к зоне поражения. Десять сантиметров. Пять.
Главнокомандующий рядом со мной уже поднял лапу, чтобы дать сигнал нашим «инженерам» перегрызть страховочные нити. Еще секунда, и шесть стальных челюстей превратят эту часть кухни в мясокомбинат.
Я никогда не считал себя героем. Героизм — это вообще тяжелое психическое расстройство, связанное с дефектом инстинкта самосохранения. Но в ту секунду, глядя на Ирму, которая принюхивалась к сыру, находясь в миллиметре от стальной рамки, я понял, что патриотизм — это всего лишь красиво упакованная инструкция по убийству. А я разучился читать по слогам.
— Засада! Сваливайте, это ловушка! — заорал я во всю мощь своих мышиных легких, выпрыгивая из-за трубы.
Для пущей убедительности я метнул свое копье-зубочистку прямо в центральную мышеловку.
Зубочистка ударила по спусковому механизму. Раздался оглушительный металлический щелчок. Пружина сработала вхолостую, рамка с грохотом ударила по дереву, подбросив ловушку в воздух. Ударная волна сотрясла пол, спровоцировав цепную реакцию. Остальные мышеловки начали захлопываться одна за другой с оглушительным лязгом.
Начался кромешный, первобытный ад.
Крысы впали в панику, бросившись врассыпную. Мышиный Главнокомандующий, взвизгнув от ярости, отдал приказ к атаке. Десятки мышей ринулись из укрытий на дезориентированного врага. План тонкой инженерной ликвидации рухнул, превратившись в классическую, грязную поножовщину в подворотне.
Меня сбили с ног свои же. Кто-то прошелся когтями по моему лицу, кто-то больно пнул в ребра. В воздухе летала шерсть, стоял визг, смешанный с запахом крови, пыли и проклятой Гауды. Это не было похоже на эпос. Это была просто свалка обреченных существ, убивающих друг друга в грязи под плитой Богов.
Я отбивался от чьих-то лап, пытаясь подняться, когда почувствовал сильный рывок за шкирку. Меня вздернули на ноги и прижали спиной к ножке духовки.
— Ты совсем идиот, Рорк?! — прорычала Ирма, тяжело дыша. Ее губа была разбита, а в лапе она сжимала кусок отколотого пластика.
— Я тоже рад тебя видеть, — выплюнул я, уворачиваясь от пролетающего мимо тела какого-то мышиного пехотинца. — Добро пожаловать на мирную конференцию.
Мы оказались спина к спине в самом эпицентре бойни. Иллюзии рухнули. Нас заметили.
Крысиный генерал-дядя, стряхнув с себя двух мышей, уставился на Ирму. Мышиный Главнокомандующий, с перекошенной от бешенства мордой, смотрел на меня. Видовая ненависть внезапно нашла точку идеального согласия. Для мышей я был предателем, сорвавшим великую победу. Для крыс Ирма была изменницей, прикрывающей спину врагу.
Битва вокруг нас начала стихать. Кольцо сомкнулось. Десятки оскаленных морд, сотни безумных, налитых кровью глаз смотрели на нас из темноты.
— Порвать их! — завизжал наш Главнокомандующий.
— Сожрать живьем! — бас крысиного генерала слился с ним в идеальном, бюрократически выверенном унисоне.
Нам было некуда бежать. За спиной — холодный металл духовки, впереди — стена из клыков и слепой, фанатичной ярости. Мы остались одни против всего плинтусового мира.
Глава 6. Эволюция
Кольцо сжималось. Смерть, надвигающаяся на нас, не имела лица — это была просто серая, пульсирующая биомасса, ослепленная стадным инстинктом и запахом крови.
Я крепче сжал кусок отломанной зубочистки. Ирма рядом со мной угрожающе выставила вперед свой пластиковый осколок. Мы готовились продать свои жизни как можно дороже, перерезав пару-тройку глоток прежде, чем нас разорвут на куски. Классический финал любой геройской байки, который на практике означает лишь то, что ты умрешь уставшим и в грязи.
Но вдруг, глядя на эту армию фанатиков, готовых убивать за кусок заплесневелой Гауды и мнимое превосходство, я почувствовал нестерпимую, парализующую скуку.
Весь этот плинтусовый милитаризм, эти директивы, звания, стратегические высоты за холодильником... Это была даже не трагедия. Это был фарс. Мы собирались умереть, играя по правилам системы, которая была создана исключительно для того, чтобы мы перерабатывали друг друга в удобрение.
Я посмотрел на Ирму. Она тяжело дышала, ее глаза лихорадочно бегали по толпе, выискивая первую цель.
— Бросай, — сказал я спокойно.
Она скосила на меня недоуменный взгляд.
— Что?
— Бросай оружие, Ирма. Нас разорвут через минуту, мы всё равно покойники. Но я не хочу умирать в грязи, цепляясь за чужие глотки.
Я разжал фаланги. Моя зубочистка со слабым стуком упала на липкий от жира кафель. Это был звук капитуляции перед абсурдом.
Толпа на мгновение замерла. Их примитивные инстинкты не были запрограммированы на обработку пацифизма. В их картине мира враг должен сопротивляться, чтобы оправдать жестокость палача. Отказ от насилия ввел обе армии в глухой ступор.
Ирма смотрела на меня долгую секунду. В ее черных глазах боролись инстинкты загнанного в угол хищника и та хрупкая искра понимания, которая зажглась между нами в вентиляции. Затем она разжала лапу. Кусок пластика упал рядом с моей зубочисткой.
Мы повернулись лицом друг к другу. Вокруг нас нарастало рычание, кольцо сжималось, но мне было плевать.
— Мне нужно было сделать это давным-давно, — тихо сказал я.
И шагнул к ней.
У животных нет концепции поцелуя. Обмен слюной не несет в себе никакой тактической или пищевой ценности. Это абсолютно иррациональное, неэффективное и уязвимое действие. Возможно, именно поэтому оно обладает такой разрушительной силой. Я прижался губами к ее разбитой мордочке.
То, что случилось дальше, не было чудом. Чудеса не водятся в пыли под духовкой. Просто мы нарушили главное правило этого мира — отказались жрать друг друга. И природа не выдержала. Первой пришла боль. Слепая, ломающая кости боль. Наша звериная шкура вдруг стала нам мала. Она рвалась по швам, осыпаясь кусками старой, ненужной шелухи, обнажая бледную, чувствительную и до ужаса незащищенную плоть.
Мы росли. Стремительно, страшно, неотвратимо.
Я чувствовал, как меняется Ирма в моих руках. Уходила ее вечная звериная сгорбленность, вытягивалась шея. Мои собственные лапы удлинялись, а острые когти тупились и втягивались, превращаясь в плоские, совершенно бесполезные в бою ногти. Мы теряли всё, чем можно было убивать, получая взамен широкие ладони. Руки, способные только обнимать и держать.
Нам стало невыносимо тесно. С глухим, пластиковым хрустом мы выбили головами дно кухонной плиты, разнося в щепки потолок темного мира, в котором родились.
Толпа внизу брызнула во все стороны с паническим, ультразвуковым визгом. Для них мы внезапно превратились в монстров, в тех самых непостижимых Богов, которые только что выросли прямо из грязи.
Мы стояли посреди кухни. Совершенно голые. Я посмотрел на свои руки — длинные, без единого волоска, покрытые лишь парой царапин. Потом взглянул на Ирму. Она была прекрасна. Живой человек с испуганными, голубыми глазами.
Мы стояли на холодном паркете, возвышаясь над миром, который еще минуту назад был для нас целой вселенной.
Я опустил взгляд. Там, в узкой, забитой пылью щели под покореженной плитой, продолжалась суета. Генералы, оправившись от шока, уже пытались перегруппировать остатки своих войск. Они снова делили крошки. Они снова готовились убивать друг друга за право контролировать квадратный дециметр линолеума. Война продолжалась, но теперь она выглядела именно тем, чем была на самом деле — жалкой, бессмысленной возней микроорганизмов в грязи. Звуки их сражения даже не достигали наших новых, человеческих ушей. Они остались там, внизу.
Ирма дрожала. Я сделал шаг, обнял ее за плечи, и мы вместе прислушались.
Где-то в гостиной, из колонок, тихо и торжественно лился Шопен. Ноктюрн ми-бемоль мажор. Надо будет вызвать парня в белом скафандре, отстраненно подумал я. Под плитой слишком много грязи. Но это завтра. А сегодня только музыка и вино…
Автор: Сергей Мельница
Источник: https://litclubbs.ru/articles/75380-krysy-i-myshi.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: