Тамара Николаевна открыла дверь не сразу.
Сначала спросила через дверь – кто, зачем. На площадке стояли двое: молодая женщина и мальчик, который держался её за руку.
– Я Юля, – сказала женщина. – Вы меня не знаете. Но я знала Игоря.
Тамара помолчала секунду, потом всё-таки открыла.
Свадьба была через два дня. Полгода готовились – зал, платье, кольца, гости со стороны жениха и невесты. Тамара сшила себе костюм, тёмно-синий, нарядный, примеряла его три раза. Игорь позвонил вчера вечером, сказал: всё хорошо, мам, не волнуйся.
Она не волновалась.
До этой минуты.
– Проходите, – сказала Тамара и отступила от двери.
Юля вошла, мальчик – следом, не отпуская руки. Тёмно-синий пуховик, верхняя пуговица не застёгнута. Смотрела прямо, без просьбы в глазах, без извинения.
– Садитесь, – сказала Тамара, кивнув в сторону кухни, и пошла на кухню. Поставила чайник. Достала чашки – три, убрала одну, потом снова достала. Мальчику, наверное, тоже нужно что-нибудь.
На полке над холодильником стояла старая кружка, синяя, с паровозом, краска на ободке облупилась. Игоря, с детского сада. Тамара купила её, когда ему было четыре года. Он тогда ходил только в красном и требовал паровозы везде.
Она не стала брать эту кружку. Взяла другую.
Юля сидела за столом и молчала, пока чайник не закипел. Мальчик устроился рядом с ней и тихо рисовал – достал из кармана пуховика сложенный лист бумаги и фломастер, будто знал, что ждать придётся.
– Рассказывайте, – произнесла Тамара.
– Мы с Игорем были вместе шесть лет назад, – начала Юля. – Около года. Он меня тогда с вами не знакомил и сюда не привозил, но адрес знала – мы мимо проезжали однажды, он сказал, что здесь вырос, и показал окна квартиры. Я запомнила.
Тамара слушала. Чай остывал.
Юля говорила ровно, без лишних слов. Познакомились, встречались, она забеременела. Игорю тогда было двадцать восемь. Юле – двадцать четыре. Когда она сказала ему про ребёнка, он пропал. Не сразу – сначала звонил ещё несколько недель, говорил «надо подумать», «я не готов», «давай ты сама решишь». Потом перестал звонить совсем. Она родила одна. Мама помогла.
– Артём, – сказала Юля и посмотрела на мальчика. – Ему пять лет.
Мальчик поднял голову от рисунка – на секунду, проверил, что мама здесь, опустил снова.
Тамара смотрела на его руку с фломастером. Маленькая рука, пальцы сжимают синий фломастер. На листе появлялся человечек – кружок, палочки, рядом что-то большое и круглое. Солнце, наверное. Или голова. Непонятно.
– Почему сейчас.
Тамара не спрашивала. Утверждала.
– Три недели назад узнала про свадьбу. Через общую знакомую. – Юля подержала чашку в руках, но не пила. – Долго не знала, идти или нет. А потом Артём заболел. Ничего серьёзного – бронхит. Но пока он лежал с температурой, я всё думала: вот если что-нибудь случится. Вот если ему будет нужен отец. А он не знает, что отец есть. И отец не знает про него. Ну, не знает – неправда. Знает. Но делает вид.
– Он знал, – уточнила Тамара.
Не вопрос.
– Да, – сказала Юля.
– И сейчас знает, что вы здесь?
– Нет. Я пришла к вам, не к нему. Я не хочу ничего разрушать. Просто не могла, чтобы это продолжалось. Чтобы он женился и жил так, будто Артёма нет.
Они помолчали. Мальчик закончил рисовать, посмотрел на свой лист и остался доволен.
– Можно ему чего-нибудь поесть? – спросила Юля. – Мы не успели.
– Да. Конечно.
Тамара разогрела суп, который варила с утра. Поставила перед мальчиком тарелку, положила рядом ложку. Он посмотрел на неё снизу вверх – спокойно, без страха, просто оценивал незнакомого человека.
– Как тебя зовут? – спросил он.
– Тамара. Тётя Тамара.
Он кивнул и взял ложку.
Когда Юля поднялась уходить, мальчик сложил лист обратно и протянул ей другой. Но она покачала головой:
– Отдай тёте Тамаре.
Он подошёл к Тамаре и молча вложил рисунок ей в руку.
– Он сам так решил, – сказала Юля у двери. – Пока ехали в автобусе, рисовал и говорил: «Это бабушке».
Тамара не нашла что ответить.
– Я не прошу ничего конкретного, – добавила Юля. – Вы взрослые люди. Но я не могла промолчать.
Она ушла.
Тамара постояла в прихожей минуты три. Потом прошла на кухню, села и развернула рисунок.
Человечек с кружком рядом. Под человечком – буквы, кривые, детские: «Б-А-Б-У-Ш-К-Е».
Пять лет. Уже пишет.
Она позвонила Игорю в половине девятого. Он взял трубку сразу – голос бодрый, довольный.
– Мам, привет. Что-то случилось?
– Сегодня ко мне приходила Юля, – сказала Тамара. – С мальчиком.
Пауза.
Долгая пауза. Дольше, чем нужна для «кто такая Юля».
– Мам...
– Ты знал о ребёнке.
– Это сложно объяснить.
– Не надо объяснять. Я поняла.
И правда поняла. Ещё когда он замолчал на три лишние секунды – поняла всё, что нужно было понять. Не то что случилось шесть лет назад. Не то, почему он ушёл из тех отношений. Это его дело, его возраст, его страх. Но то, что он женится сейчас, зная про сына, не сказав Олесе – это уже не только его дело.
– Мам, пожалуйста. Свадьба послезавтра. Всё уже готово.
– Я знаю, что готово.
– Тогда зачем...
– Потому что Олеся должна знать.
– Мам.
– Игорь.
Она положила рисунок на стол перед телефоном, хотя он её не видел. Просто чтобы самой видеть.
– Это не чтоб все разрушить, – сказала она. – Ты мой сын. Но у тебя есть ребёнок. И человек, который выходит за тебя замуж, имеет право об этом знать до свадьбы, а не после.
– Я скажу ей сам.
– Хорошо. Тогда скажи до завтрашнего вечера. Если не скажешь – скажу я.
Она нажала отбой. Но телефон держала в руке ещё секунд десять.
Он не позвонил вечером. Утром Тамара ждать не стала.
В десять написала Олесе: «Мне нужно поговорить с тобой. Сегодня. Это важно».
Олеся ответила через десять минут: «Я дома. Приезжайте».
Тамара не знала, что скажет по дороге и как начать. Всю дорогу в метро держала в кармане пальто сложенный рисунок – зачем, сама не понимала. Просто не оставила дома.
Олеся открыла дверь в халате, волосы убраны, глаза – настороженные. Двадцать лет разницы между ними, а Тамара вдруг поняла, что чувствует то же, что вчера чувствовала Юля, – она тоже несла что-то такое, от чего чужая жизнь изменится.
– Проходите, – сказала Олеся.
Тамара прошла, отказалась от чая, села. И рассказала всё, что знала – ровно, без лишнего, ничего от себя не добавляя. Юля. Шесть лет назад. Мальчик. Артём. Пять лет. Игорь знал.
Олеся слушала. Не перебивала. Лицо у неё было такое, что Тамара смотрела немного мимо – в сторону окна.
Когда она закончила, Олеся долго молчала. Потом спросила только одно:
– Он красивый?
Тамара не сразу поняла, о ком.
– Мальчик, – уточнила Олеся.
Тамара подумала. Артём за столом с тарелкой супа. Артём с фломастером. Артём, который смотрел на неё снизу вверх и спрашивал, как её зовут.
– Да, – сказала она. – Красивый.
Олеся кивнула. Встала. Подошла к окну и стояла там, спиной, несколько минут.
– Спасибо, что пришли, – сказала она, не оборачиваясь.
Больше говорить было не о чем.
Домой Тамара вернулась к полудню. Переоделась. Поставила чайник. И только тогда дала себе просто постоять и смотреть на улицу – на деревья, на машины, на ничего.
Синяя кружка с паровозом стояла на полке над холодильником. Облупившаяся краска на ободке. Игорю было четыре года, когда Тамара её купила. Он тогда боялся темноты и всегда брал с собой в кровать маленький фонарик. Она вставала ночью и гасила фонарик, когда он засыпал.
Сорок лет прошло – не сорок, тридцать. Но неважно.
Любила его. И сейчас – тоже. Это не менялось и не собиралось.
Но любить человека – не значит делать вид, что он не делает ошибки.
Достала рисунок , положила на стол. Человечек. Большой круг рядом.
«Б-А-Б-У-Ш-К-Е».
Она не знала, что будет дальше – будет ли свадьба, позвонит ли Игорь, что решит Олеся. Это не зависело от неё. Она сделала что должна была, честно.
Тамара взяла кружку, подошла к окну и стала пить чай.
За окном шёл май.
Как вы поступили бы на месте Тамары?