Гости уже сидели за столом, когда я услышала его голос с кухни. Не тот голос, которым он говорил с друзьями или со мной. Другой – тихий, мягкий, будто обёрнутый в вату.
Нас было восемь человек в тот вечер. Суббота, конец марта, Тверь. Я готовила этот ужин два дня – запекала баранью ногу с розмарином, лепила тарталетки с грибами, даже купила новую скатерть в «Леруа» – льняную, цвета топлёного молока. Мне сорок три года, мужу Вадиму – сорок шесть. Шестнадцать лет брака. Дочь Полина – четырнадцать, сидела у подруги с ночёвкой.
За столом – Лёша и Света Курёхины, наши соседи по даче. Мой брат Гена с женой Ритой. И Вадимов коллега Стас с новой подругой, имя которой я забыла через минуту после знакомства. Все смеялись. Лёша рассказывал про то, как застрял на трассе М11 с прицепом, полным рассады. Света вытирала глаза салфеткой.
А Вадим вышел на кухню. Сказал – за льдом для виски.
Я пошла следом через минуту. Хотела достать вторую бутылку вина из холодильника – Рита попросила.
Дверь на кухню была прикрыта. Не закрыта – именно прикрыта, так что оставалась щель в ладонь. И я услышала.
– Ну конечно скучаю. Ты же знаешь.
Пауза. Он слушал.
– Нет, завтра не смогу. В понедельник. Приеду к обеду, как обычно.
Я замерла в коридоре. Обои – жёлтые, с мелким рисунком, мы клеили их в прошлом августе, и я помню, как Вадим злился, что рулон пошёл криво. Я смотрела на этот рисунок и не могла вдохнуть.
– Платье? Какое хочешь, такое и надень. Ты в любом красивая.
Из зала долетел хохот – Лёша, видимо, добрался до финала истории с рассадой. Кто-то звякнул вилкой о тарелку. А я слушала, как мой муж обсуждает с кем-то платье.
Ноги стали тяжёлые, будто в ботинках с песком. Я прислонилась к стене. Пальцы впились в край фартука, того самого – синего, с подсолнухами, который Полина подарила мне на Восьмое марта три недели назад.
– Ладно, солнце. Мне пора. Целую.
Солнце. Он назвал её «солнце». Меня он не называл так никогда. Меня он называл «Тань» или «мать» – когда звал ужинать.
Я отступила на два шага, чтобы он не увидел меня у двери. Вадим вышел с кухни, держа в руке стакан со льдом. Посмотрел на меня мельком.
– Чего стоишь? Рита вино просила, вроде.
– Иду, – сказала я.
Голос получился нормальный. Ровный. Я даже удивилась.
***
Я достала вино, вернулась к столу. Разлила по бокалам. Рита что-то спросила про соус, я ответила – не помню что. Стас рассказывал про отпуск в Калининграде. Его подруга – кажется, Алина – ковыряла тарталетку вилкой и кивала.
Я смотрела на Вадима. Он сидел во главе стола, наливал Лёше виски, хлопал Гену по плечу. Улыбался. Широко, открыто, как человек, у которого всё хорошо.
А у него всё хорошо и было. Это у меня – нет.
Я вдруг вспомнила. Понедельник. «Приеду к обеду, как обычно». По понедельникам Вадим уезжал на объект в Конаково – он прораб, последние три года ведёт стройку загородного дома для какого-то москвича. Уезжал к девяти, возвращался к семи. За все годы я не сомневалась в этих поездках ни разу.
Как обычно. Значит, не первый раз. Не случайность, не ошибка, не глупость на корпоративе. Система. Расписание. «К обеду, как обычно» – это привычка, это быт. Параллельный быт, о котором я ничего не знала.
Света наклонилась ко мне через стол.
– Тань, а розмарин свежий? Где берёшь? Я в «Пятёрочке» только сушёный нахожу.
– На рынке, – сказала я. – У армянки, крайний ряд слева.
Нормальная я. Нормальный разговор. Нормальный вечер. Восемь человек за столом, льняная скатерть, баранина, вино. А внутри – как будто кто-то сдёрнул скатерть, и всё посыпалось на пол.
***
Гости разошлись к полуночи. Лёша уходил последним, долго жал Вадиму руку в прихожей. Рита обняла меня, сказала – вкусно было, Танюш, спасибо. Гена буркнул что-то про футбол и увёл жену к машине.
Я мыла посуду. Вадим лёг на диван в гостиной, включил телефон – экран голубым пятном светился в тёмной комнате. Я видела это из кухни – дверь в гостиную была открыта.
Можно было подойти. Сказать: «Я всё слышала». Устроить сцену. Или тихо спросить: «Кто она?»
Но я стояла у раковины и тёрла сковородку. Тёрла долго, до скрипа, хотя она и так была чистая. Вода текла горячая, руки покраснели. Фартук с подсолнухами промок по нижнему краю.
Полина подарила этот фартук и сказала: «Мам, он весёлый, как ты». Весёлый. Как я.
Я выключила воду и просто стояла. Тихо. Считала плитку на стене – тридцать две штуки от угла до окна. За стеной Вадим переключал каналы – короткие щелчки пульта через равные промежутки. Он и не догадывался. А я стояла на кухне и думала – ну вот и всё.
Нет, не всё. Не в ту ночь.
***
Утром Вадим уехал на рынок за мясом для шашлыка – воскресенье, обещал Гене. Я осталась одна. Достала ноутбук, открыла банковское приложение. Общий счёт – триста двенадцать тысяч. Мой отдельный, о котором Вадим не знал, – сто сорок. Я откладывала по пять-восемь тысяч каждый месяц последние полтора года, с тех пор как мама сказала: «Танюша, свои деньги – это не жадность, это здравый смысл». Мама прожила с отцом сорок лет и знала, о чём говорила.
Потом я проверила его рубашки в шкафу. Ничего. Ни запаха, ни следов. Аккуратный. Или, может, я просто раньше не искала.
Я села за кухонный стол и налила себе чай в ту самую кружку – белую, с надписью «Лучшая жена». Вадим привёз её из командировки в Нижний Новгород два года назад. Я тогда обрадовалась. Сейчас крутила кружку в руках и думала – может, он и ей такую купил.
Я не хлопала дверьми, не звонила подругам, не плакала в подушку. Просто допила чай, помыла кружку и поставила её дном вверх на сушилку.
В понедельник утром Вадим собрался как обычно. Поцеловал меня в макушку – привычка, не нежность. Взял термос и ключи от «Дастера».
– К семи буду, – сказал он из прихожей.
– Хорошо, – ответила я.
Он уехал. А я набрала номер юриста, который вёл мамину квартиру после её переезда в Краснодар. Елена Сергеевна – женщина с голосом, от которого хочется сесть ровнее.
– Развод? – переспросила она. – Основания?
– Достаточные, – ответила я.
***
Прошёл месяц. Вадим узнал, когда получил повестку из суда. Позвонил мне прямо с объекта. Или не с объекта – теперь это не имело значения.
– Тань, ты что, серьёзно?
– Серьёзно.
– Да что случилось-то? Объясни нормально!
Я могла бы сказать про телефон на кухне. Про «солнце». Про «к обеду, как обычно». Но не стала. Зачем? Он знал. И я знала. Объяснять было нечего.
– Ты знаешь, – сказала я и положила трубку.
Полина спросила вечером – почему? Я ответила честно: папа и мама больше не будут жить вместе. Без подробностей, без обвинений. Она помолчала, потом сказала: «Я заберу фартук с подсолнухами к себе в комнату, ладно?» Я кивнула. Она унесла его и повесила на дверь шкафа.
Сейчас апрель. Я живу в маминой квартире – двушка на Волоколамском проспекте, третий этаж, окна во двор. На кухне тихо. Никто не выходит «за льдом». Никто не шепчет в телефон за прикрытой дверью.
А фартук с подсолнухами висит у Полины. Она приезжает по выходным и готовит мне блины. Надевает его поверх школьного свитера и говорит: «Мам, он весёлый. Как ты».
Может, она права.