Глава 1 / Начало
— Ну, ты долго ещё будешь валяться? — донеслось до меня сквозь сон.
Чего это Васятка меня так будит? Обычно по имени? А как называет? И кто такой Васятка? Башка болит. И глаза открывать не хочется, а голос какой-то незнакомый опять зазвенел в ушах.
— Да проснулся уже. Третьи сутки здесь с тобой сижу. Ты хоть за куст сбегай. Или так, под себя? — голос усмехнулся.
А я понял, что жутко хочу в туалет. Резко открыл глаза и попытался встать. Первая попытка прошла неудачно. И не оттого что сильно закружилась голова. А оттого, что я попытался свесить ноги, словно встаю с кровати. И не получилось. А всё потому, что я лежал на земле. Не разбираясь пока что к чему, я встал уже вполне свободно и примостился у ближайшего дерева. Ох и блаженство! Кайф!
— Ну, не. Под тобой сухо. А ничего так у тебя мочевой. Можно позавидовать. Я-то к старости только захотел в туалет — и сразу бежать надо. А то не донесу, расплескаю. — раздался опять голос.
Немного смутившись, я огляделся — никого. А голос между тем продолжил:
— А что, ведьмак, куда шёл? Где так угваздался, что дрых трое суток?
Я ещё раз огляделся. И никого не заметил.
— Не меня ли ищешь? — усмехнулся голос. — Так на ветку смотри. Я тут.
Подняв глаза на ветку ближайшей сосны, увидел белёсого, прозрачного старца. Осмотрел себя. Ну, нет. Я вполне обычный. Руки, ноги. Всё осязаемо. Не очень чистая одежда. Кожаная куртка, джинсы. Футболка с коротким рукавом. Хорошо, тёмно-синяя. А то светлая сейчас бы чёрт-те на что была похожа. А на этой не так видно, что валялся на земле. Под курткой нож. Удобный, в ножнах. А почему я на земле? И вообще где? Я осмотрелся.
Лес стоял не очень густой, но хмурый. Сосны уходили ввысь прямыми, обомшелыми свечами, а подлесок цеплялся за ноги цепкими ветками папоротника. Земля пахла прелью и грибами. Воздух здесь был недвижим, тяжёл от смолистых испарений, и даже редкие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь кроны, казались какими-то осязаемыми, желтоватыми, как старая кость. А вон там, в просвете меж стволов, угадывалась дорога.
— Чё, не очухался? — опять подал голос белёсый старикан. — Где, говорю, так уработался?
— Ты кто? — проговорил я осипшим ото сна голосом.
— Дак Василий я, Теодора сын. Отца-то моего многие знали. Да ты не знал. Больно уж молод. А так я только скажу «Теодора сын» — так все знают, что доверять мне можно.
— Понятно, — перебил я старичка, — а прибили тебя, потому что доверяли? — ехидно поинтересовался я. Потому что во лбу у призрака была аккуратная дырочка от пули. Откуда я это знаю?
— Чё прибили-то? Чё сразу прибили. На спор это мы. Отец-то мой этими железяками умел пользоваться. И меня вроде как учил. Да мне недосуг было. Но я помнил, как заряжать, да куда нажимать. Кто ж знал, что заезжие тоже ими пользоваться умеют. — заторопился объяснить Василий.
— А чего не у тела? — спросил я и сам удивился этому вопросу. Прислушался к себе. Михаил Городовой. Услужливо подкинула память. Ведьмак, ходящий близ смерти. И всё. Никаких подробностей. Сплошная темнота. Ну, хоть себя помню и своё призвание. И на этом пока спасибо.
— А я знаю? — между тем тарахтел Василий. — Себя-то здесь, — призрак ткнул рукой по направлению просвета меж деревьев, — видел лежащим на земле. Бабы вопили — видел. Видел, как пистоль у меня забрал этот, приезжий. Не помню, как его. Отец хорошо, что не дожил, а то бы ругался. Пистоль-то денег больших стоит. А его так забрали. Правда, приезжий ругался, что неухоженный. А мне, зачем за ним ухаживать? Кому они, эти пистоли, нужны? Его заправлять нужно. А это деньжищи какие. И для чего? Чтобы кого-то убить? Да я с пращи точнее попаду. И тихо, никто не услышит. А эта дрянь грохочет. И на ярмарке все знать будут, что убил кого-то.
— Так стоп, не тарахти. — сморщился я. Голова ещё болела, но не так сильно, когда я только открыл глаза. Прижав пальцы к вискам, быстро зашептал наговор на снятие боли:
— Как земля кормит и поит, а по смерти к себе возьмёт, так чтоб боль моя наелась да прочь от меня ушла. Ключ, замок, язык.
Стало немного легче. Сейчас совсем отпустит. Смогу соображать. — Год какой?
— Так сто сорок пятый от великой разрухи.
— Две тысячи? — поправил я.
— Не, что ты. Сто сорок пятый. — поторопился сказать призрак. — Какие две тысячи?
— Забавно. — я наморщил лоб, силясь вспомнить. И ничего. В той части мозга, где была память, — сплошная темень. Голова отозвалась пульсирующей болью. Ладно, всё постепенно.
— Пошли на дорогу выйдем. Может, что и вспомню. — предложил я призраку.
— А пошли, чего не пойти. — охотно спустился с ветки Василий. И оказался не таким уж и стариком, как показался мне сначала.
У самой кромки леса я остановился, присмотрелся. Ни тропинки, никаких следов не видно, чтобы моё тело тащили. Вот словно я плавно опустился у той осины.
— А меня кто притащил? — поинтересовался я у призрака.
— А мне почём знать? Мне недосуг было. Занят я был. Смотрел, как меня хоронили. Бабы выли. А мужики руки потирали. Довольные. Долги теперь некому возвращать. — призрак сплюнул. По-видимому, такая у него привычка была при жизни.
— Что, много должны?
— Прилично. Оно ж как. Отец-то мой не всем в долг давал. А если и давал, то процент за это брал. Не любили его людишки. И меня стороной обходили. Всё девок своих на мне женить хотели. Смотрины устраивали. А отец-то он мудрый был — всех в зашей гнал. Знал, что паразитки деньги к рукам приберут. А как помер четыре лета назад, так они все ко мне. Всё добро-то, значит, мне перешло. А тут неурожай. Заморозки. Карачун никак отпускать Мару не хотел. Всё держал. Мы уж, как ни пели, как зазывы весны не делали. Дети на мёртвый холм ходили, жаворонков пускали. Да всё бессмысленно. А всё почему?
— Почему?
— А в студень Карачуна плохо задобрили. Мы с мужиками пива наварили, а бабы хай подняли — пить не дали. Всё из-за баб. Отец прав был. Вот и вернулось морозом. А бабы меня тряпьём мокрым отходили. Чтобы мужиков не баламутил, лектричество заставили крутить. Наказали, значит. Так у нас наказывают, — пояснил Василий. — Руками им, видишь ли, стирать плохо. Машинки подавай. Да я бы это лектричество вообще запретил.
— Сто-стоп, — взмолился я. — Карачун, электричество, пистоли. Крыша сейчас уедет.
— На чём? — удивился призрак. — И почему уедет?
— Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша, — пробормотал я, выходя на край дороги.
Странная она была, эта дорога. Узкая. Но по ней проехало что-то широкое. Судя по колее, это широкое ездило здесь редко — потому что трава успевала восстанавливаться. А вот на узком транспорте ездили часто, так как местами на дороге были лысые проплешины.
— Это на чём ехали? — ткнул я в широкий след.
— Так газелю завели. На ярмарку картофель последний увезли. В этом году урожай богатый должен быть. Весна мокрая была. Не очень тёплая, но для картохи в самый раз.
— А с заморозками что? — напомнил я, что призрак не дорассказал про долги.
— Так а чё, две весны возвратные заморозки подряд. Картошка мелкая. А в прошлое лето ещё и дождей не было. Обидели люди богов, вот им и аукается. На ярмарку картошку увезут, на зиму что надо закупят. И всё. Живи радуйся. А тут кое-как себе на зиму картошки нарастили. А чем скот кормить? А муку на что покупать? А я говорил, нельзя одну картошку растить. И скоту мало-мальски надо что-то. Нельзя зависеть от одного урожая. А... — призрак досадливо махнул рукой. — Мужиков я пожалел. Денег без процента дал на закуп. Осенью отдать должны были. А теперь в прибытке будут.
Пока Василий рассказывал мне свою историю, я осматривал окрестности. Куда хватало глаз, раскинулось картофельное поле. Ботва стояла высокая, сочная, тёмно-зелёная, с редкими белыми цветами, похожими на забытые снежинки. Поле дышало сытой земляной силой, рвалось вверх, обещая хозяевам добрый, крупный корнеплод. Бурые борозды лежали ровно, уходя к горизонту, где весь этот зелёный океан упирался в серую громаду холма.
И лишь у самой кромки леса, вдоль дороги, чернело кладбище. Неогороженное, небольшое. Видны были подхоронения к старым могилам. Ни одного каменного памятника. Только деревянные кресты — с двускатным домиком-навершием, «кровелькой», как у староверов. Ни табличек, ни дат. Лишь нацарапаны имена усопших. Кое-где на крестах висели расшитые полотенца и медные литые иконки, потемневшие от времени. Особенно строго выглядел один из крестов — восьмиконечный, как и положено у староверов, с перекладиной для ног и верхней дощечкой с титлом «Царь Славы». Земля на всём погосте была плотно утоптана, пахло ладаном и сухими травами.
За картофельным полем, отдельно и грозно, возвышался мёртвый холм. Он был не просто серым — он был выжженным, словно земля здесь переболела неизлечимой хворью и умерла. Ни травинки, ни жухлого кустика, ни муравья. Безжизненный склон круто вздымался кверху, создавая неестественно правильный, циркульный полумесяц. Он казался не частью пейзажа, а огромным надгробием, поставленным самой природой в память о чём-то страшном. Воздух над холмом дрожал и переливался даже в безветрие, создавая ощущение, что это место всё ещё дышит, но дыхание это — ядовитое.
— Это что? — спросил я, хотя уже догадался.
— Так мёртвый холм. — как само собой разумеющееся ответил призрак.
— И отчего он мёртвый?
— Ты чего? Откуда сам? Первый раз видишь? Так говорят, таких мест на земле много. Наш-то небольшой. Холмы-то мёртвые всегда строго по кругу. Говорят, что есть места и без холмов, но такие большие, что взглядом не окинуть. И ничего на тех местах не растёт, и даже птицы стороной облетают. А когда на самолёте летят, то видят там руины. Но потом тот, кто на самолёте летел, болеет сильно. В общем, давно никто туда не летает. А может, и долетают, а нам не говорят. Наш жрец говорит, — Василий понизил голос: — боги однажды на людей прогневались. И сожгли все города дотла. Вместе с людьми. А кто в тот день был в лесу, тот и выжил. С тех пор человечество и зародилось. Боги их специально в лес увели. А лесов мало было. Всё люди жили. Вот сколько людей было. Но я в это не верю. Что они ели? Если садить было негде? Да после первой же засухи половина народу померла бы. Враки это всё. А ваш жрец что рассказывал? Я на ярмарке видел одного жреца, так он говорил, что война была. Сильная. Все города и сёла разбомбили. Но я тоже не верю. С пистоля разнести дом — это нереально.
— Реально, — отозвался я. В памяти вдруг всплыло что-то: война, пушки, бомбы. — Пистоль только большим быть должен. — не стал я объяснять, как выглядит пушка.
— Да ну тебя. А держать его как? А таскать? Не-е. Враки. Обманули тебя. И меня обманули, — вздохнул призрак. — Хотя каменные дома сломать из большого пистоля можно. Один камень выбей — и всё, рухнет дом. А деревянный — нет. Попробуй из пистоля измочалить бревно, чтобы оно рухнуло. Не-е. — опять заверил меня призрак. — Враки всё.
Дорога повела вниз. Из-за леска в низине появилась деревенька. В девять дворов. Я посчитал. Девять! Небольших домов — так называемых пятистенков. И лишь на отшибе, у самого озера, стоял большой двухэтажный коттедж. Реально, с балконом, выходившим на озеро. С балкона вели ступени прямо в воду.
— Не топит? — поинтересовался я у призрака.
— Не-а. Иногда только. Когда снега много. Но переживаем. Погреба все вон на том пригорке. А так арыки нарыли. Воду отводим. Не, иногда только. На моей памяти раз десять топило весной. И то — потому что снег лень было убирать. — заверил меня призрак.
— Понятно. Лет-то тебе сколько было?
— При жизни-то? — уточнил призрак. Я кивнул. — При жизни тридцать восемь годков. — и тут же без всякого перехода заговорил о другом: — Интересно, кто будет жить в дому у меня? Староста, небось, полезет. Противный гад. Точно он полезет. Деньги искать будет. А нету. Я ж всё в долги раздал. Людишек пожалел. Думал, они меня не будут как отца ругать. А им опять всё не так. Дурные они, людишки-то. Продолжение