Глава 2 / Начало
Деревенька раскинулась среди невысоких холмов, словно присев отдохнуть после долгой дороги. А вокруг неё — ров, полный тёмной, почти чёрной воды. Не просто ров, а настоящая живая преграда. В этой воде, отражая низкое вечернее солнце, счастливо плавали утки и гуси — важные, неторопливые, будто знатные господа на променаде. Тут же, между птицей, лазили по воде мальчишки — голопузые, мокрые с головы до пят, они то ныряли с головой, то шарили руками по илистому дну, распугивая пернатых.
— Чего ищут-то? — спросил я, наблюдая за этой вознёй.
— Ха! Деньги, — голос призрака Василия прозвучал с издёвкой. — Точно деньги. Батя как-то сказал, что во рве все деньги утопит. А лентяям и бездельникам ничего не даст. Точно говорю тебе. Деньги.
Призрак метнулся к мальчишкам, пройдя сквозь перила мостка.
— Эй, придурки! Нет там ничего! Ров каждый год чистят! Вот придурки!
Через ров был перекинут горбатый мостик — старый, замшелый, с перилами, отполированными сотнями ладоней. Рвы, или как назвал их Василий — арыки, тянулись и по краям улицы, и к каждому дому был положен свой мосток: где широкий, с резными столбиками, а где так — одно бревно, скользкое от влаги. Такие же арыки, но уже не широкие — шагнуть раз плюнуть — вились и в огородах.
Как только я шагнул на мостик, меня заметили мальчишки. Один из них, самый шустрый, выбрался при помощи друзей на берег и припустил бежать вдоль по улице, босые пятки мелькали, голос заливался тонким фальцетом:
— Маманька! Люди пришли! Чужие-е!
— К старостиному дому иди, — скомандовал Василий, паря у моего плеча. — Вон тот, что слева. — Он указал на ничем не приметный дом. Такой же бревенчатый, как и все, с почерневшими от времени стенами. Разве что отличался тем, что нижние три венца брёвен были заменены на новые, ещё светлые, пахнущие смолой и щепой. «Видать, прогнили, — подумал я. — Это вам не кирпичные да панельные дома». Я легко, но с горькой усмешкой представил себе бетонные многоэтажки, большие кирпичные коттеджи с зеркальными стёклами… А дальше — пустота. Темнота. «Ладно, — решил я. — Будем принимать память дозированно. Главное — не забыть то, что уже всплыло».
Я остановился напротив дома. Из-за угла, торопливо поправляя на ходу пояс, ко мне уже спешил через мосток сам хозяин.
— Кто таков будешь? — спросил староста, остановившись в двух шагах.
Я внимательно осмотрел его. Староста был коренаст, ниже меня на голову, зато шире в плечах. Одет в клетчатую рубаху навыпуск, подпоясанную плетёным шнурком, и серые штаны, заправленные в шерстяные носки. На ногах — галоши. Волосы русые, коротко стриженные, но как-то неровно, лесенкой — словно не парикмахер стриг, а жена дома, да ещё глядя в тусклое зеркало. Борода — тоже не ухоженная: росла клочьями, местами будто подпалена, местами выстрижена кривыми ямками. А вот глаза — серые, внимательные — буравили меня насквозь, без улыбки.
— Ведьмак. Ходящий близ смерти, — представился я. — Михаил.
— Ну, жди, ведьмак Михаил, — кивнул он. — Люди соберутся. Решат, как с тобой быть.
— А чего решать? Если моё умение не нужно — я пошёл, — усмехнулся я, сделав вид, что разворачиваюсь.
— Ага! — влез Василий, но его никто не услышал. — Люди решат. Как жена скажет — так и будет,
— Так и говорю: как люди решат, — повторил староста. — Общество, значит, и порешает: нужен ты аль нет. Егор моё имя. Половников. И деревенька, значит, Половниково.
Тем временем народ начал стекаться к крыльцу. А ничего так — не мало людишек. Как они в девяти домах-то все уживаются? Собравшиеся вдруг расступились, пропуская пятерых старцев. На них были надеты чистые, но застиранные рубахи, поверх — тёплые жилеты, несмотря на весну. Старцы шли медленно, опираясь на клюки, а следом за ними бежали мальчишки, неся на вытянутых руках низкие табуретки. Старцы остановились недалеко от меня, молча, одними глазами указали, куда ставить. Умостились, покряхтели и принялись меня разглядывать — кто подслеповато щурясь, кто, наоборот, вытянув шею.
— Чего там, в мире делается? — поинтересовался самый древний, с бородой до пояса.
— О! Припёрлись? — возмутился Василий, которого никто не видел. — Дома бы на печи сидели!
— Радио послушаешь, — отозвалась крепкая женщина в фартуке. — Лектричество покрути — и слушай. Всё одно без дела сидите.
— А ты с делом ходишь? — огрызнулся старец.
— Поговори мне ещё! — всплеснула руками женщина. — В себя поверил, коль мальцы табуреты следом таскают? Это не значит, что ты слово имеешь!
— Что умеешь, ведьмак? — спросил уже другой голос, звонкий, женский. — Малец у меня третью ночь не спит. Сил нет. Вот сказано: пацан. С девчонками таких проблем не было.
— Смотреть надо малыша. Со слов не понять, — пожал плечами я.
— Гляньте, бабы! — пронеслось в толпе. — Не обещает молодость вернуть, а посмотреть хочет. Пусть останется?
— От пьянки моего болвана вылечишь? — выкрикнула кто-то из-за спин. — Запорола бы гада, да руки мужские нужны.
— То мужики и спиваются, что порешь их по делу и без дела, — проворчал Василий, но его конечно, не услышали.
— Вылечу, — ответил я спокойно. — Если будешь все мои указания выполнять.
— А жить его куда? — поинтересовался мужик из толпы.
— Вон, дом Теодора пустует, — робко предложил Егор. — Пусть там и поселится.
— Правильно, Егорушка! — подбодрила его подошедшая женщина — видимо, жена-старосты. — Чего пустой дом оставлять? Нечисть в доме плодить. Того и гляди кикимора, а то и хуже — рохля по деревне шастать оттуда начнёт. Пусть ведьмак живёт.
— Говорила вам! — выкрикнула другая баба. — Давайте я с семейством туда переберусь! Сын у меня от этого болвана Васьки! Законный наследник!
— Так кто ж знает, что от Васьки? — загудели в толпе. — Это ты только говоришь. А Васька и сам не признавал его!
— Не мой то сын! Не трогал я тебя, потаскуха эдакая! — закричал Василий, надвигаясь на женщину. Она, конечно, ничего не почувствовала, но толпа вдруг затихла, почуяв ссору.
— Да вы что, люди? — взвизгнула баба, ткнув пальцем в пустоту. — Копия Васька! Хоть щас из могилы его доставайте — сравнивайте! Такой же балбес безрукий!
— А чего дала ему, если балбес? — заржали мужики.
— Так думала: отец, коль мальца увидит, хоть процент скинет... Про долг уж молчу…
— Ой, бабы! — рассмеялась одна из женщин. — За процент себя отдала — да только всё без толку!
Толпа грохнула смехом. А Василий метался меж людей, крича каждому в ухо, что это неправда, что не его это сын, не его!
— Ну что, — подвела итог жена старосты, хлопнув себя по ляжкам. — Решено. В дом к Теодору. Там разберёшься. Люди через час к тебе идти начнут.
И толпа начала расходиться, распадаясь на кучки по дворам. Повставали старики, кряхтя и опираясь на клюки; мальчишки подхватили табуретки и понесли следом за дедами.
Когда мы остались одни, я обвёл глазами улицу.
— Девочек в деревне мало, — заметил я вслед удаляющейся толпе.
— Так всё мальчишки больше рождаются, — ответил Василий. — А за них разве что возьмёшь?
— За кого? — не понял я.
— Да за мальчишек, — спокойно пояснил призрак. — Ещё если в город рекрутом в полицию возьмут, да если убьют — тогда семье прибыль. И это если он не женится там, в городе. Если там женится — туда и выплаты уйдут. А женить когда надо: калым за невесту отдай, невесту полностью одень, и ещё руки мужские из дому отдай. Много мальчишек в семье — плохо. Бедная семья.
— У вас что — матриархат? — удивился я. — А как же староста?
— А что староста? Он по наследству. Девчат у них в семье не было. А так бы старостой баба была. Выхода не было. Прабабка Егоркина эту деревню основала — Половниковым и быть старостами. Вот у Наташки, жены Егора, три дочери. Ещё зятьёв приведут. Старшая как родит дочь — так старостой и станет. А что такое «матри…», как ты назвал, — я не знаю. Всё идёт, как богами завещано.
Матриархат, сделал я вывод и больше ничего не спрашивал.
Подойдя ближе к дому Теодора, я понял, что издалека он смотрелся красивее. Лестница вела не в озеро, как показалось сначала, а лишь на крутой берег. Относительно воды дом стоял на возвышенности. Такие же маленькие оконца, как у всех в деревне — с резными наличниками, но низкие, будто присевшие на корточки — смотрелись на этом доме несуразно, будто заплатки на кафтане. Лишь одно большое, в три створки окно выходило на озеро — панорамное, как сказали бы в моём мире.
— Как тебе? — указал на него Василий. — Знаешь, сколько батя за него денег отвалил? Ого-го!
— А что ты всё «батя да батя»? А мать где? — спросил я, не став удивляться обычному окну.
— Родами умерла, — спокойно ответил Василий. — И девочка, и мать. Повитуху, что роды принимала, сожгли потом.
— Как сожгли? — ужаснулся я, остановившись на пороге.
— На костре, — не понял моего ужаса Василий. — Моя мать четвёртой подряд у неё умирала. Ещё что ли смертей ждать? Нечего называть себя повитухой, коль не умеешь. Ну, ладно — через раз бабы мрут, это дело привычное. Но чтоб подряд... Шарлатанка. — отчеканил он и исчез за дверью.
Я вошёл и остановился на пороге, осматриваясь.
Это была большая горница с печью посередине. Жаль, не русской — обыкновенная голландка, облицованная белым кафелем, местами потрескавшимся. Печь стояла так, что вокруг неё можно было ходить свободно, хоть хороводы водить. По стенам, напротив друг друга, стояли две кровати с высокими деревянными спинками. Заправлены они были весёлыми покрывалами в крупный розовый цветок — такие скорее шли бы девичьей светёлке, нежели дому покойного холостяка Теодора.
У окна — стол, накрытый клеёнкой в клеточку, и три стула, шатких, с потёртыми сиденьями. На столе — сахарница в виде груши и стакан с недопитым чаем, в котором уже зацвела плёнка. Прямо на стене, на самодельной полке, стоял радиоприёмник в деревянном корпусе — «Родина» или что-то подобное. Рядом — розетка, единственная на всю комнату, чёрная от копоти. А вот лампочки под потолком не было.
Стены и потолок были густо закопчены, будто здесь годами жгли сырые дрова. Пахло сухим теплом, старой золой и чем-то сладковатым, травяным. Керосином, впрочем, не пахло — значит, для света пользовались свечами или лучиной. В изголовье каждой кровати стояли тумбочки, а на них — толстые огарки свечей, натёкшие застывшими слезами.
Я подошёл к большому окну. Стекло было вымыто до скрипа, видно даже голубоватые разводы на нём. Вид на озеро открывался шикарный: гладкая, как зеркало, вода, тёмный лес на том берегу, и низкое солнце, которое уже начало золотить верхушки сосен.
Вдруг меня накрыло воспоминание. Яркое, острое. Метель. Ветер воет в трубе, не переставая, лишь на миг затихая, будто набирает грудь для нового удара. Я зажигаю керосиновую лампу. Стекло звенит. Фитиль чадит. И тут же — запах, тяжёлый, приторный, заполняет всё вокруг. А напротив — две детские мордашки, любопытные, с изумлёнными глазами следят за каждым моим движением. Кто они? Я попытался ухватиться за это видение, удержать его, но память услужливо подкинула мне тёмную пустоту, а затылок пронзила острой, ноющей болью.
— На втором этаже что? — спросил я, пересиливая боль и возвращаясь в настоящее.
— Так проезжим батя делал, — раздался голос Василия из-за спины. — Кто мимо нас едет — тот и останавливается. По осени, на ярмарку, часто ночуют.
— А сейчас чего никого нет?
— Так весна! — удивился призрак, высовываясь из кладовки. — По осени — тогда да.