Когда Малуша с Третьяком воротились с праздничной вечери, то застали бабку Светану за разбором целебных снадобий.
- Не спишь ты, бабушка? – подивилась молодая травница. – А я мыслила, уморилась ты и дремать отправилась.
- Ложилась я было, - кивнула старуха, - да токмо припомнила кое-чего… сыскать надобно… поутру отвар особый состряпаю… он и тебе, и дитенку полезен будет…
Третьяк ушел на свою половину избы и, шумно выдохнув, растянулся на лежанке.
- Добрая вечеря вышла! – крякнул он. – Зазря ты, баба Светана, ушла раненько! Прежние годы вспоминали, когда мы малые бегали. Ты бы ужо нас потешила своими россказнями!
- Каковы тут россказни… - пробормотала старуха.
- Не худо ли тебе, бабушка? – Малуша обеспокоенно вгляделась в лицо травницы, но та старательно прятала глаза. – Али стряслось чего?
- Нет, нет! – отмахнулась бабка Светана. – Ступай, милая, ложись отдыхать! Я покамест тут малость покопаюсь да сама на боковую залягу…
Когда молодые затихли за занавеской на своей половине избы и послышался храп Третьяка, старуха облегченно выдохнула. Она присела к столу и, подперев голову руками, глубоко задумалась. Не разумела травница, как истолковать все то, что увидала она в обрядовом блюде. Явился ей в нем и Ведагор, и Малуша, и даже их сын – светловолосый малец. Сердце бабки Светаны невольно дрогнуло, когда увидала она в грядущем своего еще нерожденного правнука. А ведь и впрямь – хорош был мальчонка! Эдакий ладненький…
Токмо вот Третьяка она не увидала… а потом видение накрыла тьма, которая лишь на мгновение приняла пугающие очертания страшного существа. Словно из небытия возник перед взором старухи чей-то мертвый лик: череп вместо головы с глазницами-омутами, вытянутыми рогами и паутиной длинных неживых волос. Бабка Светана не поспела вскрикнуть, как все исчезло, и на водной глади сызнова воцарилась чернота. Испугавшись, она накрыла обрядовое блюдо платком и прошептала заветные слова.
- Не возьму в толк, не возьму… - бормотала травница, копошась в травах. – Что это было? Али кто… нешто тот черт рогатый, коего Малуша увидала?! Ох, не приведи Господь! А может, самого Ведагора ждет беда? Ох, Господь милосердный! Спаси и сохрани!
Трижды осенив себя крестным знамением, бабка Светана отложила кое-какие травы в сторону и прибрала снадобья. Затем, кряхтя и охая, она добралась до своей лежанки.
«Не стану покамест Малуше ничего сказывать! Не стану! – мыслила она. – Пошто девке тревожиться? Не дай Бог, о худом помышлять начнет, да еще раньше сроку прихватит ее! Этого никак нельзя допустить… никак… и без того растолковывать Третьяку придется, пошто не в середине лета, а весною дитя народилось! Ох… а Третьяку-то ведь прежде худой сон был! Помрет, неровен час, кто! Ох… нет, негоже нынче толковать об этом… сама покумекаю…»
В этих тяжких думах и заснула старуха. Наутро Третьяк пробудился в благостном расположении духа. Плотно потрапезничав, он отправился на двор кое-какую работу справить, а Малуша осталась с бабушкой в горнице хозяйствовать.
- Нынче Грунька к нам вечером забежит, - сказала она. – Давеча шепнула мне, что погадать ей охота! Святки ведь нынче. Заглянешь с ней в грядущее, бабушка?
- А пошто нет-то, - пожала плечами старуха. – Когда ж еще, ежели не в святочные дни гадать-то…
- И мне погадаешь? Обещалась ведь ты, бабушка!
Травница повернулась к печке, будто бы приглядывая за готовящейся снедью:
- Дык… погадать-то оно можно, токмо не при девках надобно! Сама ведаешь: не для чужих ушей наши с тобою беседы… никто не должен ни о чем проведать…
Бабка Светана, понизив голос, красноречиво глянула на внучку. Та кивнула:
- Само собою, бабушка! При девках негоже.
Едва они поставили вариться похлебку, как в дверь горницы постучали. На пороге показалась Гостёна.
- Здравия вам доброго! – молвила она, запыхавшись.
- И тебе не хворать! – кивнула бабка Светана. – Заходи, присаживайся.
Малуша удивленно глядела на свою прежнюю подружку: давненько уж Гостёна не переступала порога их дома. Почитай, с самого дня сватовства…
«Нешто захворал у них кто? – пронеслось в ее голове. – Сама-то, вон, здорова, поди: ишь, каков румянец во всю щеку!»
Потоптавшись на пороге, Гостёна присела на лавку и бросила взгляд на Малушу:
- Никак, прибавление у вас ожидается? Третьяк мне нынче сознался. На дворе я его видала: эдакий довольный весь… нешто в тягости ты, Малуша?
Вопрошала-то она молодую травницу, а глядела при этом куда-то в угол, на подвешенные там пучки сухих трав. Не смекнула Малуша, пошто Гостёна эдак в глаза ей избегает глядеть: то ли зависть ее брала, то ли неловкость.
- Правду Третьяк сказывает! В тягости я…
- Это дело доброе! – выдохнула Гостёна и наконец-таки поглядела в глаза Малуше. – Поди, летом народится?
- А это по-всякому бывает, - всунулась старуха. – И раньше сроку дите народиться может! Нешто не слыхала? Али перетрудится баба, али в бане лишку пересидит: вот и случается…
- Дык… с тобою-то рядом Малуше, поди, ничего не боязно! – отвечала Гостена. – Ты ведь, баба Светана, и приглядишь, и присоветуешь…
- Само собой, само собой…
- Я это… чего пришла-то… баба Светана! Ежели нынче мы с девками явимся, как стемнеет, погадаешь нам? Заглянешь в грядущее?
Старуха хитро улыбнулась:
- Ну, а как же! Не погоню же я вас. Забегайте, да заодно Груньку нашу с собою захватите: тоже к нам нынче сбиралась. Токмо дюже много народу не приводи: негоже это. Эдак и вовсе не выйдет ничего.
Гостена обрадованно закивала:
- Угу, угу…
- Ну, а мы вас пирогами угостим! Так, Малуша?
Пышнотелая Гостена заметно оживилась.
- А я еще сладких козуль* принесу, дабы нам полакомиться! Мы к Рождеству их довольно с мамкой напекли-то. Ряженых потчевали опять же…
На мгновение сердце Малуши объяла сладкая тоска по прежним годам, когда они, бывало, вместе с Гостёнкой бегали по дворам в толпе ряженых и распевали колядки… что ж переменилось промеж них нынче? Неужто свадьба с Третьяком эдак их рассорила? Малуша припомнила о Третьяке и радостное предвкушение ее омрачилось:
- Бабушка! Нешто мы гадать при Третьяке станем?
- Ну а что ж поделаешь, милая! – развела руками старуха. – Не на мороз же мужа гнать! Ничего… он к нам соваться не станет, на своей половине избы, поди, засядет.
- Авось, к братьям уйдет!
- А может, и так…
Гостёна, воодушевившись предстоящим вечером, поспешила восвояси. Малуша, вздохнув, проговорила:
- За что меня она невзлюбила – а, бабушка? Нешто завидки берут, что я мужняя жена? Так вот что я скажу: нечему тут завидовать! Разве есть в моей душе счастье, бабушка? Одна радость: дите, что под сердцем ношу. Остальное же для меня – тягота. Выть порою охота, как помыслю, что всю жизнь с нелю́бым провести придется!
- Ох, милая… - покачала головой бабка Светана. – С чего это думается тебе, будто Гостёнка супротив тебя чего мыслит? Нету зла в душе ее: это я тебе не как травница сказываю, а как старуха. Насквозь я девку вижу! Горестно ей токмо одно: что сама она незамужняя! Была бы замужем – вся эта блажь мигом бы канула в лету!
- Прежде она сама над Третьяком насмехалась, низкорослым почитала. А после, как посватался он ко мне, Гостёнка и вовсе с цепи сорвалась. Нынче, вот, подначивает меня при любом удобном случае: пошто я, мол, пошла за него, ежели он мне не люб? А что я ей отвечу… как оправдаться, ежели умалчивать мне истину надобно?!
- А ты и не оправдывайся, милая! Сказываю: едва кто Гостёнку сосватает, позабудет она и про Третьяка, и про глупости подобные… иным будут полны ее думы! Ничего, на всякий товар сыщется свой купец! Девка она видная, крепкая, дородная, аки кровь с молоком. Эдакую невестку, добрую работницу, в доме иметь выгодно. Не гляди на меня с укоризной: нешто сама не ведаешь, как народ-то рассуждает? То-то. Невест как выбирают? Здоровой должна быть девка, в хозяйстве да стряпне смыслить, рукодельной да сноровистой быть. У Гостёнки-то коса толщиной с запястье! Ну… малость крупновата она, не спорю, для того же Третьяка. Однако ж то не порок: таковая жена с пяток, а то и с десяток мальцов народит и токмо краше станет! А мужика-то крепкого ей приискать можно. Всяких у нас в селении полно… ну, как там похлебка-то наша?
- Скоро готова будет, бабушка.
- Вот и славно. А Третьяка, в самом деле, не отправить ли к братьям потолковать? Поди, наше шумное бабское сборище ему не по нраву придется!
- Не пойдет он к братьям. Он давеча-то туда на вечерю пошел токмо заради того, дабы похвастать, что в тягости я. А согласия промеж ним как не было, так и нету…
- Ох, девонька… - вздохнула бабка Светана. - Что и молвить-то, не ведаю… норов у Третьяка таков: что поделаешь…
Как стемнело, в горницу постучались девки: хихикающая Гостёна со своей соседкой Радой и Грунька.
- Ох-ти, милые! – всплеснула руками бабка Светана. – А мы токмо повечеряли! Не поспели вы малость. Ну, сейчас, сейчас, соберу на стол…
- Да мы сыты, - отозвалась Гостёна. – А вот пирогами полакомиться – это завсегда можно! Я вот, козулей притащила… как и обещала…
- А я – орехов в меду! – пискнула у нее из-за спины тощенькая Рада.
Грунька искоса бросила на них темный взгляд: видно было, что радости у нее на душе нету, но она держалась.
Третьяк, смекнув, что к чему, пробурчал что-то и скрылся за занавеской на своей половине горницы.
- Вы на него не глядите! – махнула рукой Малуша. – Тут у нас свои дела будут…
Налакомившись пирогами до отвала, Гостёна довольно потянулась:
- Ох и славный нынче луковник у тебя вышел, баба Светана! А курник-то и вовсе хорош…
- Во здравие! – кивнула травница. – Ну что, девоньки, кто из вас самый смелый-то? С кого начнем?
- С меня! – Грунька опередила Гостёну, сверкнув темным взором. – Погляди, баба Светана – авось, чего и молвишь мне хорошее… нету мочи больше с невестками уживаться: первая зима еще не миновала, а мне ужо тошно!
Старуха кивнула:
- Ну, садись напротив меня, милая… сейчас поглядим… а вы, девоньки – вон туда, в угол на лавку ступайте!
Вскоре в горнице воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в печке и торопливым шепотом бабки Светаны, бормочащей себе под нос слова заговора. По углам горницы сгустился полумрак, и токмо стол со стоящим на нем обрядовым блюдом освещался ярко. Гостёна и Рада с замиранием сердца прислушивались к каждому слову травницы, и глаза их нетерпеливо блестели в темноте.
- Что ж, Грунюшка… - проговорила, наконец, бабка Светана. – Потерпеть тебе малость надобно: ты, хоть и заневестилась, а мала еще. Вижу, сосватает тебя парень, но кто – не ведаю… не нынешней зимой то случится и даже не летом… ближе к другой зиме ожидай… али того позднее…
- Позднее! – с досадой воскликнула Грунька. – Как же так… нешто мне еще при невестках не одну зиму мучиться? Ох…
- Ты не кручинься! – успокоила ее травница. – По мне, так лучше обождать малость, да зато после довольной быть!
Девка нахмурилась подобно Третьяку:
- Ежели довольной, то одно дело. А коли муж мне не люб будет? Из одной му́ки да в другую попасть – невелика радость…
- Люб он тебе будет, люб! – улыбнулась бабка Светана. – Пошто сомневаешься? Мы еще с тобою об этом потолкуем. Ну, ступай ты сюда, Рада! Поглядим, чего грядущее готовит…
Но грядущее Рады отчего-то не желало открываться перед взором травницы. Как ни старалась она, каковые слова ни шептала, а все одно – пеленой была подернута водная гладь обрядового блюда…
- Ничего, милая! – кивнула старуха. – Ты намедни ко мне приходи. Знамо, нынче провидение нам тайны свои не откроет…
- И мне тако же не откроет?! – всполошилась доселе молчавшая Гостёна. – Нешто понапрасну я надеялась?!
- Ступай сюда и поглядим! – подозвала ее бабка Светана.
Девка, зарумянившись от волнения, плюхнулась на лавку напротив травницы.
- Колечко, вона, давай свое! – старуха указала взглядом на ее руку.
Спустя некоторое время бабка Светана, довольно хмыкнув, проговорила:
- Ну, Гостёна, ну, озорница… вижу я, летом нынешним зазноба у тебя появится, да такова, что, по всему, дело к свадьбе пойдет!
- Ой ли?! – выдохнула девка. – Нешто и впрямь?
- А то время покажет, - усмехнулась травница. – Но что летом мо́лодец сердечко твое украдет, то наверняка я увидала! Так-то…
- Ох-х… - Гостёну распирало от счастья. – Ну, баба Светана, порадовала! Слыхали, девки?
И она расхохоталась, обернувшись на своих подруг.
Долго еще сидели за разговором травницы со своими гостьями – до тех пор, покуда не послышались со двора веселые напевы ряженых.
- Сызнова, никак, явились? – послышался из-за занавески голос Третьяка.
Бабка Светана пожала плечами:
- Так Рождество нынче, дни святочные!
- Давеча мы им, кажись, половину своих запасов вынесли!
- Пора нам, вестимо! – Гостёна, скользнув взглядом по опустевшему блюду с пирогами, поднялась из-за стола. – Премного благодарствуем!
- С вами я выйду, - решила Малуша. – Колядующих уважить надобно: вынесу им чего-нибудь…
- Гляди, не усердствуй! – крикнул Третьяк. – Они еще и назавтра придут!
Девки переглянулись, хмыкнули от смеха и, распрощавшись, отправились восвояси.
«Коляда, коляда! Подавай пирога, блин да лепёшку в заднее окошко…»
- Не уморились они завывать-то? – вопросил Третьяк, когда Малуша воротилась с крыльца.
Он поднялся с лежанки и вышел к столу.
- Пошто ты серчаешь? – покачала головой травница. – Праздник нынче! Святки, гадания…
- Толку что в ваших гаданиях? – буркнул он, закусывая остатками пирога. – Нешто и впрямь все пророчества твои сбываются, баба Светана?
Травница пожала плечами:
- Ну, сынок… все – не все, но покамест многое выходило так, как и было предсказано.
- Да? – с сомнением глянул на нее Третьяк. – А мне грядущее предскажешь?
- Что ты! – испугалась Малуша. – Заради чего? Ты, чай, не девица красная, на суженого гадать!
- Без тебя ведаю, что не баба я! – бросил Третьяк и уселся напротив старухи. – Но пошто бы и мне в грядущее не заглянуть? Авось чего хорошее меня там ожидает… мальцов с пяток али…
Он красноречиво глянул на жену; Малуша вспыхнула. Душа ее замерла от ужаса: а что, ежели Третьяк прознает о Ведагоре? Что, ежели…
Бабка Светана замялась, не ведая, как поступить: отказать зятю она не могла, но…
«Коляда, коляда, на другой день Рождества! Кто подаст пирога – тому двор живота. Кто не даст пирога, тому сивая кобыла да оборвана могила!»
Откуда-то со двора сызнова донеслись обрывки песен.
- Чего они поют-то? – Третьяк переменился в лице. – Про могилу-то, а? Али не слышите?
- Бог с тобой! – побледнела Малуша. – Почудилось тебе, вестимо!
- Хм… нешто и впрямь – почудилось… ну, баба Светана? Готова ли? Ступай теперича, Малуша, на свою половину: сами мы тут потолкуем. Ведаю я, что лишних глаз в эдаком деле не надобно… потому не обессудь…
Сердце молодой травницы болезненно сжалось, когда медный нательный крест Третьяка звякнул по дну обрядового блюда, упав в воду. Бабка Светана зашептала тайный заговор…
Не в силах усидеть на месте, Малуша заметалась на их половине горницы – благо, что ее скрывала занавеска. Сжав руки, она со страхом ожидала, что будет дальше.
- Вижу… - проговорила, наконец, бабка Светана. – Тебя, сынок, вижу… молодой ты… неженатый… ах вот оно как… смерть однажды уже пыталась забрать тебя… но выжил ты…
- Чего? – недоверчиво прохрипел Третьяк. – Когда ж это? Чтой-то не упомню!
Но старуха продолжала сидеть, склонившись над блюдом, и водить ладонями над темной водой.
- Ну? Чего там?
Третьяк явно начинал терять терпение. Когда бабка Светана подняла на него свои глаза, подернутые молочной пеленой, он невольно вздрогнул. Старуха изрекла не своим голосом:
- Воды опасайся… воды… она тебя погубит…
Малуша, стоя за занавеской, зажала рот рукой, дабы не выдать переполнявших ее чувств…
- Когда погубит? – не смекнул Третьяк. – А? Долго ль проживу я?
Бабка Светана вдруг содрогнулась всем телом и закашлялась, хватая ртом воздух. Малуша выбежала к ней, подала напиться воды. Когда травница пришла в себя, то проговорила:
- Прости, сынок… что увидала я, то и молвила… воды тебе опасаться надобно: она может тебя погубить…
- Вот и заглянул в грядущее, - стиснул зубы Третьяк и, резко поднявшись из-за стола, скрылся за занавеской.
__________________________________
*Козули на Руси – сладкая рождественская выпечка в форме завитушек, животных, спиралей.
Назад или Читать далее (Глава 38. Заячья кровь)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true