все главы здесь
Глава 113
Дед поднял Лизу с колен спокойно, посмотрел прямо в глаза долго, пристально, будто проверял не слова ее, а саму суть страха.
— А рази я упомянул хочь раз, што нет у нас Лизки? — сказал он тихо. — Рази сказал, што робяты нам чужия?
Он чуть наклонил голову, и голос его стал мягче:
— Унуки твои они. Ага. Да рази ж нама оне чужия?.. И дажа, ежеля б ты сама пришла да стала просить — и то б не гнал. Не в том наш приют стоить.
Лиза дрогнула, губы у нее задрожали сильнее, но уже не от страха — от того, что внутри наконец отпустило.
Дед улыбнулся — коротко, по-стариковски, без лишней показной ласки, но от этой улыбки у всех в хате будто плечи разом опустились. Тяжесть, что висела в воздухе, тихо осела вниз.
— Таперича так я думаю, — сказал он уже бодрее. — Чичас усе у мою хату айдате. За стол. Трапезничать надоть. Гостей приветить как полагаетси. Бабы, давайтя-ка!
И в тот же миг хата словно разом встрепенулась. Сначала — тишина на полвздоха. А потом пошло движение, живое, хозяйское, как вода весной, когда лед треснул.
Настя первая сорвалась с места — не бегом даже, а почти летя, к Марфе в хату:
— За стол садимси! У деда! — крикнула она, и голос у нее дрогнул от волнения и радости.
Марфа только всплеснула руками:
— Ох ты Господя… ну дак и слава Богу. Давно пора по-людски сесть усем местя. Гостей туды-сюды мотыляють. Давай, айда! Галя, Настя! Усе перетаскать надобно к деду-то. Анфиска, слышь-ко?
Девки все тут же подхватились и стали исполнять распоряжения Марфы.
— Огурцов достань, сала порежь. Грибы он тама! Хлеба вчерась пекла, не лениласи! Как знала!
— Да рази ж ты лениси када?
— Быват, быват и енто. А то как жа!
Хата Тихона будто расширилась сама по себе — тесная еще утром, она вдруг стала вместительной, как будто стены раздвинулись от людского дыхания.
И в этом шуме было одно странное чувство — не суматоха, а благость. Та самая, когда люди рядом не по крови, и не по нужде, а по любви.
И у Лизы снова невольно навернулись слезы — не от горя, а от того, что жизнь, несмотря ни на что, собралась в одно целое.
Мужики из хаты Лукерьи вынесли длинный деревянный стол и занесли к деду.
Харчей никто не готовил особо — все было просто и по делу. Капуста квашеная, огурцы соленые, сало, резаное крупно, да хлеб ржаной.
Дарья спохватилась вдруг, да так и всплеснула руками:
— Ой, батюшки… я ж тожеть не с пустыми рукамя. Федька, ты чевой молчишь? Степка? У Ивановых свинью били нонче — так сала взяла, мяса.
— Ну енто уж завтре. Щец наваришь. Давайтя айдатя! Усе готово.
Дед достал кашу из печи и водрузил большой чугунок на стол.
И от этого было особенно тепло — не от еды даже, а от самого порядка: все на своем месте, все как должно быть.
Дед Тихон посмотрел на это все молча, опершись на стол, и только глаза его становились чуть мягче.
— От оно… — тихо сказал он наконец, будто сам себе. — Жисть и есть.
Сели за стол тихо, без толкотни. Дед прошел первым, сел во главе, подождал, пока все устроятся. Даже дети, будто чуяли важность минуты, притихли.
Дед медленно перекрестился.
Все в хате сразу стихли, будто кто-то накрыл шум ладонью.
Он негромко, ровно прочитал:
— Очи всех на Тя, Господи, уповають, и Ты даеши им пищу во благовремении.
Отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животно благоволения.
Прочитав, еерекрестился еще раз. Перекрестились и все остальные.
— С Богом, — сказал дед.
И только тогда в хате задвигались миски,
застучали ложки,
и жизнь пошла дальше.
Тогда и принялись трапезничать. Ели просто: кашу, хлеб, сало, капусту. Но Степе казалось, что вкуснее он ничего в жизни не ел. Он оглядывал стол, лица, руки — и чувствовал, как внутри все утихает, встает на место.
И тут он заметил Настю. Она ела быстро, почти не поднимая глаз, словно не за столом сидела, а на бегу. Ложка мелькала, хлеб отламывала торопливо, и Степа вдруг понял — она не потому спешит, что голодная. К младенцам тянуло. Сердце ее там было.
И правда — она подняла глаза на деда:
— Деда… я пойду. Гляну.
Дед только кивнул:
— Иди, унучка. С Богом.
Настя встала и тихо вышла из хаты. Степа поднялся почти сразу, не раздумывая, и спросив разрешения тоже выйти из-за стола, пошел следом.
Они вошли в хату Лукерьи. Там было тепло, полумрак и тот особый запах, какой бывает только рядом с младенцами — молочный, живой.
Настя сказала Аксинье:
— Иди у хату к делу, поешь ты таперича.
Аксинья кивнула и вышла. И они остались вдвоем — Настя и Степан.
Младенцы все спали. Настенька тихо посапывала, Тишка морщил носик во сне, Глашка лежала в люльке. Настя подошла, поправила пеленку, наклонилась, всматриваясь, будто каждый раз заново убеждалась, что все хорошо.
Степа стоял у порога, не мешая. Он смотрел на нее — как бережно и привычно двигаются ее руки, как тихо она дышит рядом с детьми. И в груди у него стало совсем спокойно, как давно уже не было.
Между Степой и Настей повисла пауза. Настя смутилась, глаза опустила. Степан стоял неловко, переминался с ноги на ногу, будто в первый раз в хату зашел. Хотел сказать — и не знал что.
И вдруг они заговорили разом — каждый свое. Остановились, тихонько рассмеялись, почти беззвучно, чтобы не тревожить детей. От этого смеха стало легче, будто узел внутри немного ослаб.
Степан кивнул на дверь, осторожно, одним движением, мол — выйдем.
Они вышли в горницу. Там свет из маленького окна ложился полосой на пол. Сели рядом на лавку, не касаясь друг друга, но близко.
Степан помолчал, вдохнул глубже и спросил негромко, просто, как есть:
— Настя… а ты не супротив, ежеля я остануси?
Он не смотрел на нее в ту минуту. Смотрел в пол, в тень от лавки.
А Настя сидела, сжав руки на коленях, и сердце у нее колотилось так, что, казалось, его слышно во всей хате.
Она сначала даже не сразу поняла, что он сказал. Слова Степы дошли до нее будто через воду — медленно, глухо, с опозданием. «Остануси… не супротив ли ты…»
И только потом внутри что-то дрогнуло.
Сердце у нее резко ухнуло вниз. Еще утром она ждала его возвращения так, что руки сами все делали — кормила, пеленала, ходила по хате, а внутри все время было одно: пусть придет.
И вот он пришел, сидит рядом, смотрит не строго, не холодно — а будто даже с любовью, и ищет у нее ответа.
И вдруг ей стало страшно. В голове всплыло бабкино слово, сказанное как-то вскользь, но запомнившееся намертво: «усему свое время».
Тогда Настя не поняла, а теперь оно будто встало между ней и этим тихим разговором.
И вместе с этим поднялось другое — давнее, грязное, тяжелое воспоминание. Ефим.
Тот вечер, когда он ворвался в ее жизнь, как лом в дверь. Страх тогда был животный, липкий, такой, от которого тело будто перестает слушаться. Она помнила, как не могла закричать сразу, как будто голос где-то застрял внутри. Помнила боль, унижение, беспомощность — и то, как долго потом ей было стыдно просто жить, будто сама она в чем-то виновата.
И сейчас, рядом со Степаном, это воспоминание вдруг странно ожило — не как картинка, а как ощущение: что мужчина может быть силой, которая ломает целую жизнь.
И от этого ей стало не просто неловко, ей стало страшно по-настоящему.
Она подняла глаза на Степана — и тут же опустила. Щеки загорелись, пальцы сжались сильнее.
Он ведь не чужой, он добрый, заботится. Он с детьми так, как будто они ему родные. Но именно поэтому внутри все перепуталось.
Настя не ответила сразу. Молчала долго, слишком долго для простого вопроса. Смотрела в сторону, будто там, у печи, можно найти правильные слова.
И наконец, тихо, сбивчиво, почти шепотом сказала:
— Степа… я така ж, как и ты… Никто я робятам ентим… Енто тебе у тетки Лизы надо спрашивать… не у мене, однако.
Степан не сразу ответил. Помолчал, как будто подбирал слова, и сам не до конца верил в то, что говорит.
— Настя… — начал он тихо, без нажима, — мне ж твоя думка важна. Не токма бабкина, не тетки Лизина… а твоя.
Друзья! Если вам нравится мое повествование, и вы ждете каждую главу, то возможно именно сегодня вам захочется угостить меня шоколадкой))) здесь
Татьяна Алимова