все главы здесь
Глава 114
Степан подвинулся чуть ближе, но все равно держал расстояние, будто боялся спугнуть Настю.
— Без тебе я енто дело не решу. Как скажашь — так и будеть. Скажашь уехать — што ж! Уеду, — вздохнул он. — Коль у нас не сладитси, мене тут делать неча.
Степан лукавил! Во-первых, он был уверен, что Настя не прогонит его, даже если разлюбила, а во-вторых, он ни за что бы не поменял своего решения. Слишком дорого обошлась ему разлука с малышами! И он не хотел повторения тех жестоких страданий, которым подвергся, пока был в разлуке с ребятишками в Кукушкино.
Настя, не поворачивая и не поднимая головы, покачала ею, как будто отгоняя что-то от себя. И вдруг у нее сами собой выступили слезы. Тихие, обидные, неожиданные даже для нее самой.
Она быстро провела ладонью по щеке, будто стыдясь этих слез.
Степан понял, что она заплакала, растерялся, посмотрел на нее, и в следующую минуту осторожно, бережно, как что-то хрупкое, обнял за плечи.
Настя вздрогнула, но не противилась.
От этого прикосновения ей стало не легче, а страшнее — слишком живо вспомнилось, как когда-то прикасались чужие мужицкие руки.
— Ну ты чевой… — сказал он глухо. — Не надо так… не плачь.
Настя дернулась, но не отстранилась.
А Степан тихо продолжил:
— Я ж за енти дни шибко много чевой надумал. И понял я одно… што робятам всем надоть, чтоба и мамка, и батька у их быля.
Он чуть вздохнул.
— Ты им ужо мамка стала. Сразу, как оне народилиси. Оне тебе знають, к тебе тянутси… А я… я, Настя, я хочу им… быть батькой.
Он замолчал на миг, испугавшись своих слов, но, прибрав свой страх, продолжил:
— А енто значить, што нам с тобой… как мужу да жене надоть быть.
Он сказал это просто, почти буднично, будто речь шла не о всей жизни, а только о завтрашнем дне.
Слова прозвучали просто, без напора, — как вывод, к которому он пришел честно.
Настя подняла на него испуганный взгляд — и в ту же секунду в ней все оборвалось.
Теперь уж она резко вывернулась из его рук, словно обожглась.
— Не… — выдохнула она.
И, уже не дослушав, вскочила и почти бегом выбежала из горницы, исчезнув в глубине сеней, будто от чего-то, с чем не могла остаться рядом ни на минуту.
Она выскочила во двор раздетая так быстро, будто за ней кто-то гнался. Холодный воздух ударил в лицо, но она его даже не почувствовала. Внутри было куда холоднее.
Она почти бегом пересекла двор и направилась к хате деда Тихона. На ходу оглянулась, будто думала, что Степа за ней кинется, но потом поняла — не кинется, не оставит детей одних.
Только увидев Степана сегодня утром, Настя поняла каким-то своим чувством, что он любит ребят, потому и приехал. От этого чувства стало тепло и холодно одновременно. Сначала обдало жаром, а потом словно сковало холодом. Она хорошо понимала, что он приехал не к ней, а к Настеньке с Тишкой.
И вот он вдруг таким странным образом только что предложил ей быть его женой. Внутри у нее смешались радость и горе, счастье и беда.
Не такой она хотела доли себе, ох не такой! Нельзя сказать, что Настя готова была выйти за Степу, хотя уже даже и дед намекнул на это, сказав на совете о новой хате. Но и отказать ему она была не в силах, потому что крепко любила с той самой минуты, как увидела. Долго любила без всякой надежды, хотя верила в пророчество бабки Лукерьи. Когда-то эти слова грели ее, как обещание, а теперь обернулись страхом.
Как же быть? А ребенок? Как сказать об этом Степану? Ведь тогда надо рассказывать обо всем…
В хате деда Тихона Гали не оказалось.
— Вслед за тобой у хату свою ушла! — посмотрев пристально на любимицу, сказала бабка Лукерья. — Туды беги, родныя моя.
Настя развернулась и бегом кинулась через двор к хате Митрофана.
Галя стояла у окна в горнице, что-то тихо делала по хозяйству, и, увидев Настю, сразу поняла по ее лицу — что-то лихо у подруги.
Они с Галькой давно стали подругами — с тех самых дней в приюте, когда Галя пришла со своим горем. Среди детей, ночных бдений и тихих разговоров у печи между ними образовалась та женская, крепкая, почти молчаливая дружба — когда не надо много слов, потому что все уже и так понятно меж ними.
Вот тогда-то Настя и открылась Гале про свою беременность, а Галя рассказала и о своей. Дружба между молодыми женщинами стала еще крепче, словно скрепилась тайной как сургучной печатью.
Галя быстро вышла на крыльцо, увлекая за собой Настю:
— Пойдем-ка… у баньку. Тама и поговорим. Усе расскажашь мене.
Галя знала, что Настя безнадежно влюблена в Степана.
Предбанник давно стал у подруг местом тайных встреч. Там они провели немало часов за разговорами, перешептываниями и даже гадали там, чем однажды навлекли на себя немалый гнев бабки.
Та, застав девок за бесовским, схватила березовый веник и отходила обеих по худосочным задам, приговаривая:
— Ить я вам чичас дам погадати! Ить я вам навек охоту отобью к бисам лезти! Ишть чевой удумали, лихоманкя вертлявыя! А ну кыш отседа! И чтоба больша я не видала ентого.
…В баньке было темно, сыро и спокойно. Дверь они притворили плотно, будто от всего мира сразу отгородились.
Настя села на лавку и сразу заговорила, сбивчиво, горячим шепотом:
— Галя… он сказал… Степа… сказал, што нам надоть как мужу да жене быть… што он к робятам батькой хочет… а я… им ужо мамка, а я не знай… и хочу и нет.
Она замолчала, глотнула воздух, пальцы сжала до белых костяшек.
Галя не перебивала, слушала внимательно, и только взгляд у нее стал тяжелый, понимающий.
И тут между ними повисло то самое молчание, в котором обе знали больше, чем говорили.
И Галя, и Настя уже давно носили свое — тихо, скрытно, никому не признаваясь до конца. Обе знали, что тайна у каждой своя, но одинаково тяжелая. И от этого им было проще быть рядом.
Настя вдруг подняла глаза:
— Помнишь… ты у мене спрашивала… про траву… ну… штоба не было… робятенка у тебе?
Галя чуть вздрогнула. Медленно кивнула.
— Помню… а то как жа.
Настя сглотнула.
— Я… я хочу… ту траву, — начала она и осеклась, будто сама испугалась сказанного. — Мене страшно, Галь… Чевой делать-то? Знай я ту траву таперича. Тада не знай, а таперича знай. Бабка проговориласи. Есть у яе у мешочке. Я знай, иде она яе прячеть.
Галя отшатнулась:
— Да нешта? Дак пошто она ей?
Девка принялась креститься.
— Так та трава ишо от чевой-то подсоблять. Я знай, от чевой — да тебе пошто енто знать, — горячо шептала Настя.
Галя видела, у нее внутри метание — страх, растерянность и то самое чувство, от которого не убежать и не схорониться ни в баньке, ни еще где-то.
И обе они сидели молча, понимая друг друга без лишних слов, — как умеют только те, кто слишком рано узнал, что такое тяжесть взрослой жизни.
— Ну што, Галя, мабуть, выпьем травы той местя? Инако как жа я Степке-то скажу? Ить ежеля мужем да женой быть? А?
Галя смотрела на подругу глазами, полными ужаса:
— А рази не поздно?
— Не. Родим тута, у баньке. Оне ишо совсема малэсеньки — и у тебе, и у мене. Не живыя будуть. Трава их убьеть. А потома закопаем на погосте, — Настя глазами, полными страха, глянула на подругу. В них плескался ужас, желание и сомнение.
— Нась, таки у мене ужо шевелетси.
— Ну и чевой? Ты ж говорила, што не хошь от Антипки больша робят. Да и иде он, Антипка твой? Тетка Дарья сказывала, што пьеть как зараза, што у грязи и поганке живуть оне с брательником. Ежеля покормить кто из жалостя, то сытыя, а ежеля нет — то и голодныя лежать. Один пьянь, а другой дурак пустоголовай. Прости Господя, мою душу грешныю.
Настя с надеждой глянула на Галю. Та тряслась мелкой дрожью и с доверием глядела на подругу.
— Нась, — спросила вдруг, — а мы самя не помрем?
— Господь с тобой! Чевой та?
— Ну Катька — вона! Померла ить.
— Да пошто ж Катьку поминашь?
Обе перекрестились.
— Не знай, — поежилась Галя. — Боязно мене.
— И мене! — призналась Настя. — Так чевой делать будем, Галя?
Если вам важно, чтобы главы Знахарки продолжали появляться — ваша поддержка становится единственным способом это делать. Держусь, пока вы меня поддерживаете.
Можно здесь.
Продолжение
Татьяна Алимова