— Тося! — раздался голос бабы Нюры с улицы. — Так иди же скорее с Серёжкой ко мне, у меня тепло! Не студи ребёнка в холодном доме, и сама не студись!
— Сейчас, баба Нюра! — отозвалась Тося, подкинула дров в печь, прикрыла заслонку и вернулась в комнату.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/afYr_aOOEmuhjicW
Серёжа к тому времени выбрался из-под тёплого одеяла, сидел в своей кроватке, вертел головой, хмурился. Не плакал, только губы надул, собираясь то ли разреветься, то ли улыбнуться. Тося взяла его на руки, переодела, надев тёплую кофточку — вязаную, которую связала Вера перед самыми крестинами. Но тогда кофточка была Серёже велика, а сейчас – в самый раз.
— Пойдём, сынок, к бабе Нюре. Холодно у нас, погреемся у неё. Расскажу я ей, как ничего не вышло у нас с тобой в Москве. Может, легче мне станет…
Баба Нюра ждала на крыльце, теребила край нарядного платка — явно приоделась к приходу гостей.
— Заходи, заходи, — засуетилась она, пропуская Тосю в избу. — Ох, и хорош же Серёжка! Мне кажется, вырос он за неделю!
— В Москве у нас первый зуб появился! – похвалилась Тося.
— А я как чувствовала гостей: с утра пирогов с яблоками напекла! В Москве-то, небось, не баловалась ты свежими пирогами?
— Какие уж там пироги? – махнула рукой Тося.
— Это что ж – там в столовой пироги не пекут?
— Не была я ни разу в студенческой столовой, баба Нюра. Я вообще ни разу на учёбе в институте не была…
— Как же так, Тось? Ты ж учиться туда поехала…
Тося сидела на лавке и молчала, опустив голову. Было горько и стыдно признать своё поражение.
— А ты рассказывай, — сказала баба Нюра, садясь напротив. — Не молчи. Легче станет.
Тося взяла себя в руки и стала рассказывать всё с самого начала: как Марина нажаловалась комендантше и выселила её из своей комнаты; как потом она переселилась в другую комнату – сырую, с плесенью на стенах, но зато с замечательными соседками.
— Вот видишь: что не делается – всё к лучшему, - мудро заметила старушка. – А этой Марине за свою гордыню когда-нибудь расплачиваться придётся…
Тося замолчала, глядя на огонь в печи. Серёжа притих, прижался к ней, и от его тепла на душе становилось чуть спокойнее. Баба Нюра вздохнула, налила чай.
— Так что ж вернулась-то, раз соседки хорошие? – прищурилась она.
— Места для Серёжи в яслях не нашлось, - после паузы вымолвила Тося. – Сказали: мест нет и не будет.
— Ох, беда… - покачала головой баба Нюра. — Но ты не кори себя, Тось, — сказала она. — Не ты одна такая. Вон, сколько девок из деревни в город уезжают, а возвращаются ни с чем. Город — он не для всех. Там надо пробивной быть, уметь себя подать. А ты у нас тихая, скромная, глаза порой поднять боишься.
— Мне и девчата-соседки пытались помочь, - всхлипнула Тося. – В деканат ходили, просили, но у них тоже ничего не вышло…
— Что ж, знать, не принял тебя город. Знать, здесь твоё место, в деревне.
— Но как же Серёжа? Как же его будущее?
— А что Серёжа? Вырастет здесь, в деревне, а дальше пусть сам пробивается, коли смекалку иметь будет.
— Жаль. Я так надеялась, что смогу продолжить учёбу.
— Может, и продолжишь со временем. Не век тебе в деревне сидеть, дитё подрастёт — и поедешь. А сейчас — куда спешить?
Тося молчала. В словах бабы Нюры была правда. Не та, звенящая, которой хочется следовать сразу, а та, тихая, которая приходит постепенно.
— А мама? — спросила Тося. — Что мама скажет?
— А мама только обрадуется, — уверенно сказала старушка. — Внука будет видеть чаще. Мать всегда поддержит дочь, даже если та не победительницей вернулась.
— А отец? Мать же наверняка сказала ему, что я в Москву поехала…
Баба Нюра помолчала, потом покачала головой.
— А отцу, Тось, не угодишь. Он у тебя упрямый, с характером мужик. Но ты не отчаивайся. Время придёт — и он оттает. Когда Серёжка побежит к нему, закричит «деда», глядишь — и сдастся.
Тося вздохнула, вытерла глаза. Серёжа завозился, захныкал. Тося покачала его, убаюкала.
— Ладно, баба Нюра, — сказала она. — Спасибо вам за пироги, за чай, за добрые слова и поддержку. Пойду я, дом приведу в порядок. Макарыча попрошу, чтобы окна открыл. Надо жить дальше. Я сдаваться не собираюсь!
— Вот и молодец! Ну, ступай, Тося. Отдохни лучше после дальней дороги, а в доме завтра приберёшься. Никуда теперь от тебя дом не денется. Будем мы с тобой по-соседски осень, зиму коротать. А придёт весна – всё легче.
Тося окончательно загрустила, представив очередную зиму в Заречье: опять заметёт деревню, и ни мама, ни Вера с Володей добраться сюда не смогут. Володин почтовый фургончик бессилен в этих сугробах, тут только трактор Макарыча справится.
— Зимой тут с ума сойти можно… - задумчиво прошептала Тося.
— Ну, зиму мы как-нибудь переживём, — сказала баба Нюра. — Не первую зиму в Заречье живём. И дрова есть, и картошка в погребе, и закрутки всякие-разные. Не пропадём.
— Не пропадём, — повторила Тося без всякой надежды.
— Ты работу-то искать не собираешься?
— Надо бы, баба Нюра. Только вот опять – Серёжу куда?
— Оставляй его со мной.
— Нет, что вы, баба Нюра. Тяжело вам с ним будет целый день. Он растёт, всё более шустрым становится.
— Может, ты и права, Тося – нельзя мне Серёжу доверять, не в тех я уже силах, - старушка постучала клюкой по полу. Ещё пару лет назад я гораздо бойчее была, а теперь… Ну, что ж поделаешь – годы своё берут…
Тося посмотрела на бабу Нюру — на её морщинистое лицо, на узловатые руки, на клюку, без которой старушка уже не могла сделать и шагу. Сердце сжалось от жалости и какой-то горькой правды: годы действительно брали своё. Ещё прошлым летом, когда отец только привёз Тосю к тёте Глаше, баба Нюра носилась по хозяйству, управлялась с огородом, а теперь ходила медленно, тяжело – больные суставы всё чаще давали о себе знать.
— Вы не хворайте, баба Нюра, — сказала Тося, беря старушку за руку. — Я вам помогать буду. И Серёжка подрастёт — тоже помогать станет.
— Некогда мне хворать, — отмахнулась старушка, но в глазах её мелькнула тревога. — А Серёжка… Мне почти 90 лет, Тося. Увижу ли я, как он подрастёт? Вряд ли?
— Живите, баба Нюра, живите, - ответила Тося и вышла из её дома.
От бабы Нюры Тося отправилась к Макарычу.
— Тоська! — удивился он, открывая дверь. — Как ты здесь? А как же Москва?
— Вернулась, Савелий Макарыч, — ответила Тося. — Не вышло с Москвой. Поможете мне окна открыть?
— Отчего ж не помочь, — он почесал затылок. — Помогу. А что ж не вышло-то? Сказывай.
— Мест в яслях нет. С ребёнком на руках — не до учёбы.
— Эх, Тоська, — вздохнул он. — А я думал, ты наша гордость будешь. Из Заречья — да в Москву, в институт...
Слова Макарыча больно задели Тосю, она опустила голову, словно извиняясь за свою неудачу.
— Ладно, выше нос! — он подмигнул Серёже, который смотрел на него с любопытством. — Пойдём, окна откроем. Жить-то надо. Ну её, Москву эту…
Макарыч быстро снял доски с окон, и в дом хлынул свет. Тося смотрела на лучики робкого сентябрьского солнца на стенах и чувствовала, как внутри оттаивает что-то, чему она сама не могла найти названия. Может, надежда. А может, просто жизнелюбие.
— Ну, вот и всё, — сказал Макарыч, складывая доски. — Теперь у тебя свет и тепло. А я пойду, дел много. Ты не кручинься, Тося. Время пройдёт — и всё наладится.
— Спасибо, Савелий Макарыч, вы мне столько помогаете, — ответила Тося.
Она постояла у окна, глядя на двор, на палисадник, на дорогу, которая вела из Заречья в большую жизнь. Где-то там, далеко за горизонтом, была Москва. Мечта, которая не сбылась. А здесь — реальность.
«Всё образуется, — уговаривала она себя. — Всё будет хорошо».
А за окном медленно кружились жёлтые листья. Осень всё настойчивее вступала в свои права. И Тося встречала её не там, где хотела бы…
Тося подкинула в печь дров, в доме становилось теплее и суше. Серёжа сидел в кроватке, играл с погремушкой и улыбался — кажется, ему нравилось дома, даже при всей неустроенности.
«Может, баба Нюра права? — подумала Тося, разбирая вещи. — Может, и правда — что не делается, всё к лучшему?»
Она вспомнила Москву, суету метро, толпы на вокзалах, своих соседок Раю и Галю. Хорошие девчата, добрые. Может, и правда – это не её мир? Слишком быстрый, слишком шумный, слишком чужой. А здесь — тишина. Только ветер гудит в печной трубе да дрова потрескивают. И Серёжа рядом. И больше никого.
Когда Серёжа уснул, Тося натаскала воды, сделала небольшую уборку в доме, выстирала Серёжины ползунки. Потом сходила в подвал, принесла картошку и соленья. Работа кипела в руках, и от этого становилось легче — будто каждое движение возвращало её к жизни, к той самой, привычной.
После ужина Тося поиграла с Серёжей, а когда он уснул, села писать письма. Первое — маме. Долго думала, с чего начать, как объяснить, почему вернулась. Потом написала коротко: «Мама, я в Заречье. Не получилось у меня в Москве. Приезжай, если сможешь. Очень скучаю. У Серёжи первый зуб показался, он плакал всю ночь, температура небольшая была, но сейчас уже всё хорошо – Серёжа весел и бодр. Улыбается, то и дело показывая мне зубик».
Второе письмо — Вере. Здесь было легче: Вера поймёт, не осудит. Напишет в ответ что-то бодрое и обнадёживающее, как всегда. Тося даже улыбнулась, представив Верины глаза — живые, насмешливые, полные надежды в лучшее.
Третье письмо — Гале и Рае, в Москву. Это письмо было самым трудным. Тося писала его долго, комкала листы бумаги, бросала в печь, начинала писать заново. В итоге написала длинное письмо: пересказала весь разговор с бабой Нюрой, не забыла и про Макарыча упомянуть.
В конце добавила: «Девчата, спасибо вам за всё, вы – замечательные товарищи. Пишите, не забывайте. Я буду очень ждать. Ваша Тося».
Она сложила письма в конверты, надписала адреса и отложила до завтра — с утра в деревне должен появиться почтальон, долгожданную пенсию старикам привезёт.
За окном темнело. Печь потрескивала, тепло разливалось по комнате, и Тося почувствовала, как усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом. Она легла на свою кровать, укрылась одеялом, прикрыла глаза.
«Завтра новый день, завтра буду думать, как жить дальше» - успела подумать она и тут же уснула.
Спала она крепко, без снов, но под утро ей приснилась Москва. Яркая, шумная, с витринами магазинов и светящимися вывесками. Она шла по улице Горького и держала Серёжу за руку, а тот уже умел ходить и что-то весело лопотал. А навстречу им шёл Андрей и махал рукой.
Тося проснулась с колотящимся сердцем и долго лежала, глядя в потолок. Сон был такой реальный, будто всё это случилось на самом деле. Но нет — Москва далеко, Андрей, наверное, забыл о ней, а Серёжа ещё только учится ползать.
— Сны — это не жизнь, — сказала она себе. — Жизнь — вот она. Здесь и сейчас.
Она встала, умылась холодной водой, подбросила дров в печь. Серёжа проснулся, улыбнулся ей своей милой улыбкой, и Тосе почудилось, что этот день будет лучше, чем вчерашний.
И он действительно был лучше. Тося встретила почтальона, передала ему письма.
— Ну, теперь жди ответных вестей! - бодро подмигнул ей почтальон дядя Петя, мужчина лет 60-ти. – Далеко письма-то шлёшь?
— Одно – в Подгорное, другое – в Первомайское, третье – в Москву, - ответила Тося.
— Ну, до Подгорного и Первомайского быстро твои весточки долетят, в Москву, конечно, дольше. Вот она далась всем, эта Москва, - недовольно махнул он рукой. – У меня внук в десятый класс перешёл, только и твердит одно: буду в Москву поступать, буду в Москву…
— Пусть поступает, — тихо сказала Тося. — Москва — это столица, город больших возможностей. Только надо быть к этому готовым. И сильным.
— Тось, а правду говорят, что ты и сама в Москву уезжала, в институт?
— Правду, дядь Петь.
— А что ж вернулась тогда? Выходит, не готова ты к Москве оказалась? — спросил дядя Петя, внимательно глядя на неё.
— Не готова, — спокойно ответила Тося, без обид. — Или Москва не готова была меня принять. Не знаю. Всё перемешалось. Может, время ещё не пришло.
— Придёт и твоё время, — уверенно сказал почтальон. — Ты молодая, вся жизнь впереди. А сейчас — живи здесь, расти сына. Слыхал я, девка ты умная. А раз мозги есть, знать, прорвёшься.
Тося кивнула, поблагодарила и пошла домой. На душе было муторно, но странным образом спокойно. Словно она наконец перестала бороться с тем, что не может изменить, и приняла ситуацию такой, какая она есть.
Дома её ждал проснувшийся сын. Тося взяла его на руки, поцеловала в макушку, и мальчик засмеялся — звонко, радостно, заливисто.
— Это самое главное, — прошептала Тося. — Твоя улыбка.
Она покормила сына, поиграла с ним, потом уложила спать и принялась за дела. Весь день она приводила дом в порядок.
— Откуда ж столько паутины за неделю появилось? – причитала Тося, обметая веником углы.
Макарыч заглянул во второй половине дня, помог наколоть дров на неделю вперёд.
— Ты, Тося, не кисни, — сказал он. — Жизнь — она такая. Сегодня яма, завтра — гора. Главное — ногами перебирать.
— Перебираю, — улыбнулась Тося. — Спасибо вам, Савелий Макарыч.
Через несколько дней Марья получила от Тоси письмо, прочитала его из заплакала. И радостно ей было, и горестно одновременно. С одной стороны, она радовалась возможности чаще видеть дочь и внука, с другой – Марья очень надеялась, что у Тоси наладится жизнь в Москве, что будущего мужа она там встретит, хорошего, надёжного.
Марья приехала к Тосе через несколько дней, в воскресенье. Тося увидела, как мать идёт по пыльной деревенской улочке и сердце защемило от радости.
— Мама! — выкрикнула Тося, выбегая на крыльцо.
— Дочка! Как я рада, что ты вернулась!
— А я… я не знаю – рада ли я, мам… - отвела взгляд Тося.
— Ничего, не посыпай голову пеплом. Не сложилось, знать, не сложилось… Серёжа как?
— С Серёжей всё хорошо, он спит сейчас. Проснётся – увидишь его первый зуб! Ох, намаялись мы с этим зубом! – слегка улыбнулась Тося, вспоминая ту бессонную ночь, вспоминая, как девчата терпеливо помогали ей.
Пока Серёжа спал, Тося рассказала матери всё — про общежитие, про соседок, про ясли, про отказы. Марья слушала, вздыхала, качала головой.
— А отец знает? – тихо спросила Тося. – Знает, что я в Москву уезжала? Знает, что я вернулась?
— Рассказала я ему, дочка. Может, не стоило… - Марья замолчала.
Она не собиралась рассказывать Тосе, какой скандал закатил её отец после свадьбы Веры и Володи. Дело в том, что до Павла дошли слухи о том, что на свадьбе за Тосей ухаживал некий Андрей.
— Вот ты дочку-то воспитала! – орал Павел. – Небось, скоро у нас второй внучок появится или внучка?
— Паша, как ты можешь так говорить про нашу дочь? Она вовсе не такая! – встала на её защиту Марья.
— Я тоже думал, что она не такая, когда отпускал в Москву. И что в итоге? А в итоге – принесла она в подоле! А раз один есть – и второго принесёт!
Марья в тот раз не захотела больше слушать мужа, просто вышла из дома. Но Павел не унимался целых два дня, обзывая Тосю не самыми хорошими словами. Тося, не зная этого, надеялась на скорое прощение отца, но Марья прекрасно понимала: до прощения ещё слишком далеко, наверное, не месяцы, а многие годы…
— Мам, ты чего замолчала? – отвлекла её от мыслей Тося. – Отец ругался на меня, да?
— Нет, вроде бы ничего не сказал, - пожала плечами Марья, но Тося видела: мать что-то недоговаривает.
Тося хотела спросить об этом прямо, но в это время проснулся Серёжа, отыскал глазами маму и протянул к ней ручки. Когда Тося взяла его на руки, напряжение немного спало.
Потом Марья долго нянчилась с внуком, попутно обсуждая с Тосей нейтральные темы.
Они говорили, и Тося чувствовала, как с каждым словом становится легче. Мать всегда умела утешить, даже если не говорила ничего особенного. Просто её присутствие согревало, как печь в зимнюю стужу.
Через несколько часов Марья уехала, ей нужно было спешить, чтобы не нарваться на очередной скандал от мужа. Павел уехал в тот день на рыбалку, поэтому Марья в его отсутствие смогла вырваться к дочери.
Тося, взяв Серёжу, провожала мать до остановки, махала рукой, пока автобус не скрылся за поворотом.
— Ну вот, Серёжа, — сказала она. — Мы с тобой снова вдвоём. Как раньше.
Серёжа улыбнулся и что-то залопотал. Тося взяла его на руки, поцеловала и отправилась домой. Трудиться. Жить. Надеяться.